тыловым службам. Тылы — фронтовые, армейские, корпусные и, конечно, обозы —
неизбежные спутники военной [125] поры. Чуть ли не у каждой машины — люди в
форме — военные врачи, интенданты. Все на улицах впритирку, когда не то что на
машине — пешим не протиснешься. Только и удалось в общем плане сориентироваться,
куда держать путь в дальнейшем. О движении на Прихотьки нечего было думать: там
неподалеку появились фашисты, которых сдерживают наши части.
И еще узнали: в автомашинах, которыми забит город, ни капли горючего. Значит,
на то, что уличные «пробки» рассосутся, мало надежд.
Вернувшись на свою стоянку, с радостью увидели политрука Ерусланова. Он
приехал на машине, груженной бочками с горючим. Не без гордости подчеркнул:
— Экстра-горючее. Чистый авиационный бензин!
— Где взял?
— Гребенку проезжали? Аэродром видели? Так вот. Самолеты перебазировались,
а горючее на складе осталось. Аэродром, кстати говоря, заминирован. Итак, сколько
бочек возьмешь?
— Сколько выделишь. Не одни же мы на снабжении, — ответил я, радуясь тому,
какой находчивый и расторопный наш политрук. За что ни возьмется — сделает так,
что лучшего и желать не надо.
И теперь во взбудораженном Пирятине Степан Михайлович открыл перед людьми
свою добрую душу и вместе с тем проявил принципиальный характер. Едва начали
перекатывать с машины на машину бочки с бензином, со всех концов к нам потянулись
просители: «Хоть ведерко налейте! Пожалуйста!» Оглядев толпу, Ерусланов подозвал
какого-то врача со «шпалами» в петлицах.
— Госпиталь? Полбочки получайте!
За это Ерусланову преподнесли ящик с маслом: «Возьмите взамен. Знаем, как
сейчас питаетесь...» Политрук строго взглянул на врача: «Я ведь, доктор, и обидеться
могу...»
Наотрез отказал выдать горючее какому-то интенданту. Затем одному — в
высоком звании — разъяснял: «Не приказывайте, пожалуйста, я — не ваш
подчиненный. Если б мог! У нас на марше — артиллерийский полк!»