Словом, навалились на сливы всей гурьбой. Но к плетню подошел незнакомый
полковник, в пенсне на тонком носу. Он строго выговорил мне:
— До слив дорвались, как ребятишки! Нам реку форсировать. Там за селом ваши
товарищи переправу строят. Оставаться в стороне, к тому же в такой обстановке,
считаю, просто преступление!
Нам предстояло одолеть Многу, а мост через нее противник держал под сильным
обстрелом. Берегом прошли к небольшой рощице, где бойцы-саперы валили наземь
сосны. Их переносили к реке. На строительстве переправы распоряжался крепыш-
командир в кожаном реглане без знаков отличий. Ему докладывали о численности
групп, и он посылал в лесок за бревнами. Подошла моя очередь, и я отрапортовал о
своих бойцах, которые молча стояли неподалеку. Командир в реглане удивленно
осведомился:
— Разведгруппа корпусного артполка, и в ней — лишь десяток человек? Что-то не
то, лейтенант! Подрастерялись в данной обстановке? Или растерялись нравственно?
Это меня обидело, и я заявил, глядя ему в глаза:
— Действовали согласно инструкциям и наставлениям! Однако не ведаю, с кем
имею честь, чтобы отчитываться!
Командир гневно прищурил немигающие глаза:
— Как смеете повышать голос?
Сзади нас раздалось спокойно и внушительно:
— Перестаньте, полковник! — Я повернулся и узнал Кирпоноса. А он позвал: —
Подойдите, лейтенант!
Коротко и ясно он объяснил необходимость переправы и отпустил меня. Мы,
было, собрались идти в лес, но налетели бомбардировщики. Они пикировали, оглушая
ревом. Рвались бомбы, вода, покрасневшая от крови, окатывала [134] нас. По реке
плыли трупы людей и лошадей. Переправа была уничтожена.
Заметно вечерело. Похолодало. Людей на берегу становилось все меньше.
— Что же нам делать? — сказал я своим товарищам. — Раздеваться — и в воду!
Галя, за нами!
Шагнули в реку, и она обожгла холодом. Увидел, как Галя, высоко подняв над