Я попросил Степана Михайловича по возвращении [126] доложить полковнику
обстановку, сложившуюся в районе Пирятина, и мы расстались, обнявшись крепко.
Подошел попрощаться и лейтенант Григорьев, и они также обнялись. На совет
Ерусланова лечь в госпиталь Григорьев ответил: «Зачем? Я еще тут пригожусь. К тому
же у нас свой медик, Галя. Не пойду!»
Долго я не сводил глаз с удалявшейся по дороге полуторки, в которой уезжал наш
политрук — добрый человек, дорогой друг. Не знал я, что распрощались мы с ним
навсегда...
* * *
Солнце скупо золотило листву на деревьях. Взмывая ввысь и вновь снижаясь, над
городом барражировал немецкий самолет-разведчик.
Улицы загалдели голосами. Движение по-прежнему закупоривалось. Лавируя
среди застывших на своих местах автомашин, осторожно выводили грузовик к
городской окраине.
Вдруг по кабине забарабанили, и Финьковский резко затормозил. Я выскочил из
кабины и увидел, как на нас с пронзительным воем пикирует «юнкерс». Целая стая их
кружилась над городом. Крикнул: «За мной!» — и бросился к сарайчику, стоявшему в
сотне метров от дороги. Едва успели упасть наземь, как грохнул взрыв. Нас накрыло
обвалившейся стеной. Благо, сарайчик оказался ветхим, с глинобитными стенами.
Долго лежали не двигаясь, а бомбы ухали совсем рядом. Наконец самолеты
улетели. Поднявшись, мои товарищи отряхивались, поправляли амуницию. Усталые от
нервного напряжения, возвращались к машине. И тут раздался пронзительный крик:
— Лейтенанта Григорьева убило!
Мы гурьбой бросились к домику, возле которого бугрился небольшой погреб. Галя
Величко обогнала нас и первой подбежала к лежавшему навзничь Григорьеву. Метрах в
семи слабо дымилась свежая воронка. По всей видимости, когда начался налет, Юрий
увидел это спасительное убежище и, скинув шинель, поспешил к погребу. Не добежал...
Может, в последнее мгновение он повернул голову в нашу сторону, словно прощаясь,
или, возможно, взглянул на свою пикирующую смерть — кто знает? Один осколок
раздробил Юрию подбородок, а другой пробил спину против сердца... [127]