Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Некоторые трудности возникли у меня в Вильне, где для слушания моего доклада о записке было созвано довольно мно­голюдное собрание. В нем, между прочим, участвовал и С. М. Дубнов, с которым я тогда впервые встретился. Он упоминает о моем приезде и об этом собрании в своих воспоминаниях.

В возникших прениях горячо и красноречиво выступил про­тив текста записки один участник собрания, который был мне совершенно неизвестен, хотя я более или менее знал виленских общественных деятелей. Он доказывал, что русское еврейство должно требовать равноправия не путем подаваемой правитель­ственной власти записки, тон которой естественно этим обу­славливается, а предлагал много более радикальную формули­ровку. Я спросил своего соседа, кто этот оратор, и узнал, что это был д-р Шмарья Левин, незадолго до того прибывший из Елисаветграда в Вильну, где стал общественным раввином. Очевидно, Шмарья Левин хотел, чтобы документ носил тот характер, кото­рый имело заявление Демократической Группы. Мне пришлось ему возражать, хотя, конечно, я всецело разделял его настрое­ние. Я сказал, что то, о чем он говорит, могло найти себе выраже­ние в другом документе, но не в записке, подаваемой Председа­телю Комитета министров. Собрание с моими доводами согла­силось.

В Могилев на Днепре я приехал через некоторое время после имевшего там место 10 и И октября 1904 г. еврейского погрома. Власти не принимали никаких мер к защите евреев. Особенно возмутительно было поведение могилевского полицмейстера, на глазах которого происходило расхищение еврейского имуще­ства. Еврейские общественные деятели немедленно согласились подписать записку. Но все их мысли были сосредоточены на по­громе, и они ожидали от делегата из Петербурга помощи и сове­та. Я составил прошение на имя прокурора Судебной Палаты, в котором было указано на преступное бездействие полицмейсте­ра и предлагалось привлечь его к уголовной ответственности по соответствующим статьям Уложения о наказаниях. При этом в прошении говорилось, что если не будет найдено достаточно ос­нований к привлечению полицмейстера к суду, настоящее про­шение является оклеветанием должностного лица и проситель предлагает в таком случае привлечь его за это к уголовной от­ветственности. Местный общественный деятель, доктор Лурья, согласился такое прошение подписать. Оно было мною лично по почте отправлено по назначению. Казалось бы, у обвинительной власти не было возможности уклониться от поставленной перед ней альтернативы. Однако, ни полицмейстер, ни доктор Лурья к ответственности привлечены не были.

Много сложнее оказалась моя задача в Варшаве. Наиболее влиятельным общественным деятелем там был Станислав На­тансон, член семьи состоятельной и пользовавшейся всеобщим уважением. Натансон принадлежал к евреям, считавшим себя «поляками Моисеева исповедания». Станислав Натансон был вице-председателем Гмины — Правления Варшавской Еврей­ской Общины. Мне было сказано, что еврейское собрание имеет вес только в том случае, если оно созывается Станиславом На­тансоном и происходит в библиотечной комнате его квартиры. По приезде я вместе с моим дядей Сигизмундом Фрумкиным, членом Гмины, посетил Станислава Натансона и сообщил ему о цели своего приезда. Он согласился созвать собрание, и мы при­ступили к составлению списка участников. Я сказал, что необхо­димо пригласить представителей всех течений в еврействе Вар­шавы.

Я сообщил Натансону, что записка, подписание которой я имею в виду предложить, конечно, написана по-русски, и спро­сил, не нужно ли дать перевести ее на польский язык. Он отве­тил, что этого не требуется, так как то, что она написана по-рус­ски — естественно, и что все, приглашенные на собрание, пони­мают по-русски, хотя и неохотно на этом языке говорят. Я по­просил его, когда он откроет собрание, сообщить о моем предло­жении и его ответе. Он так и поступил.

Собрание было импозантным. В нем участвовали видные представители Варшавского еврейства. Но предложения подпи­сать записку никто из присутствующих не поддержал. Приве­денные к тому мотивы меня, недостаточно знакомого с настрое­ниями этих кругов еврейства, изумили. Говорилось о том, что они считают Конгрессовую Польшу лишь формально входящей в состав Российской Империи. Уже по одному этому они счита­ют нежелательным какие-либо совместные с русским еврейст­вом шаги перед правительством. Да и положение польских евре­ев совершенно отличное от положения евреев русских. Поль­ские евреи в пределах Польши вправе жить и в селах и там приобретать недвижимое имущество. Правда, они испытывают за­труднения, когда едут в Петербург или Москву. Но они смотрят на эти города, как находящиеся за границей и, в сущности гово­ря, не могут против этого протестовать — нельзя отрицать за лю­бым государством права отказывать иностранцам в визах по своему усмотрению. Их детей принимают в русские учебные за­ведения лишь в пределах процентной нормы. Но они этому ра­ды, так как предпочитают посылать своих детей в заграничные учебные заведения.

Отказ подписать записку вызвал уже после моего отъезда протесты со стороны менее ассимиляторски настроенных кру­гов в Варшаве и, в особенности, в Лодзи. В результате от имени «евреев, жителей Царства Польского», была опубликована резо­люция с требованием равноправия. Насколько мне известно, инициатива опубликования этой резолюции исходила не от Варшавских, а от Лодзинских еврейских общественных деяте­лей.

После моего возвращения в Петербург мне пришлось при­нять участие в организации Виленского Съезда, состоявшегося 25 — 27 марта 1905 года.

Хотя инициатива этого съезда исходила от Бюро Защиты, приглашения были разосланы за подписью барона Г. О. Гинцбурга. Тогда еще это было естественно и даже необходимо. Был составлен список приглашенных, причем из каждого города приглашалось несколько лиц разных направлений. Я принес ба­рону Гинцбургу пакет приглашений на подпись. Он все пригла­шения подписал без всяких возражений, на некоторых из них приписывал приветы, надежду встретиться с адресатом в Вильне и т. д. Но одно приглашение он наотрез отказался подписать. Его отрицательное отношение к этому лицу было вполне обос­новано и разделялось и членами Бюро Защиты. Но это был вид­ный сионист, имевший в своем городе большое влияние и неприглашение его могло бы вызвать отказ других сионистов уча­ствовать в съезде. В конце концов барон Гинцбург подписал и это приглашение.

Однако за время, прошедшее между высылкой приглаше­ний и съездом, политическая атмосфера и, в частности, настро­ение в еврейских кругах резко изменились, и как для Бюро За­щиты, так и для самого барона Гинцбурга стало ясным, что присутствие его на съезде было бы неуместно. Хотя с моей точ­ки зрения съезд был слишком умеренным, — Демократическая Группа, в качестве представителя которой я совместно с Л. М. Брамсоном участвовал на съезде, отказались войти в организо­ванный съездом Комитет, — состав съезда был слишком ради­кальным для барона Гинцбурга. На съезде было, например, принято решение о том, чтобы все евреи гласные Городских Дум подали заявления губернаторам, что они отказываются от этого звания. Дело было в том, что в то время, как по Городово­му Положению 1870 г. евреи избирались в гласные на общих основаниях — правда, их должно было быть не больше одной трети общего числа, — по Городовому Положению 1892 г. евреи были лишены, пассивного и активного, избирательного права в Городские Думы, и губернским властям предоставлялось право назначать евреев в гласные по своему усмотрению (с тем, что­бы число их не превышало 10 процентов общего числа глас­ных). Предложенная коллективная отставка евреев-гласных мыслилась, как протест против принципа назначения евреев гласными вместо их избрания, наравне с гласными других ис­поведаний.

Предложение это, внесенное гласным Гродненской Думы, доктором Замковским, кажется, было принято съездом едино­гласно, и гласные евреи, по-видимому, все (хотя многие лишь уступая давлению и лишь через некоторое время) от звания гласного отказались.

Для барона Г. О. Гинцбурга какое-либо участие в съезде, об­суждавшем и принимавшем такое предложение, было, конечно, совершенно неприемлемо.

Надо отметить, что через несколько лет, после роспуска 2-й Государственной Думы, во многих городах черты оседлости ев­рейское население пришло к заключению, что хотя бы уродли­вое представительство евреев в городском самоуправлении все же в интересах евреев. Поэтому евреи довели до сведения губер­наторов, что они хотели бы, чтобы гласные евреи были вновь на­значены, что в ряде городов и имело место.

Председателем Виленского Съезда был М. М. Винавер. Он же возглавил образованный Съездом Союз для достижения пол­ноправия евреев. Виленский Съезд принял постановление, что евреям должно быть дано не только равноправие, но и полно­правие, что понималось как равноправие плюс права националь­ного меньшинства. Президиум Съезда внес резолюцию об обра­зовании «Союза для достижения полноправия евреев». Я внес поправку — заменить слово «достижение» словом «борьба». По­правка была отвергнута и я тут же громко заявил: «Вы войдете в историю не как борцы, а как достиженцы». Это предсказание в известной степени осуществилось — ив прессе, и в частных раз­говорах членов Союза сокращенно называли, (как, кажется, го­ворили и они сами), — достиженцами, а на идиш их называли «дергрейхер».

С образованием Союза Полноправия Бюро Защиты факти­чески свою деятельность прекратило. Еврейская Демократичес­кая Группа по выслушании доклада Л. М. Брамсона и моего по­становила в Союзе участия не принимать.

Союз просуществовал всего два года и прекратил свое су­ществование главным образом под влиянием принятой сиони­стами, так называемой, Гельсингфорсской программы, в силу которой сионисты решили проводить деятельность за предо­ставление евреям полноправия не в рамках Союза, а от своего имени.

В связи с этим была образована Еврейская Народная Груп­па, организационный съезд которой состоялся в феврале 1907 г. Она приняла платформу Союза Освобождения. В ноябре 1909 г. по инициативе главным образом Народной Группы был созван в Ковне съезд, образовавший так называемый Ковенский Ко­митет.

Когда убитого Плеве заменил кн. Святополк-Мирский, в России началась «политическая весна». В Петербурге и по всей провинции происходили банкеты и митинги с речами о необхо­димости перехода к конституционному образу правления и про­возглашения свободы личности. Выносились и соответствую­щие резолюции. В большинстве их требовалось и равноправие всех граждан.

А. И. Браудо привлек меня к устройству в одном из, самых больших зал Петербурга, в Калашниковской бирже, митинга, посвященного положению евреев в России. Зал был перепол­нен. Председательствовал М. М. Ковалевский, из речей помню замечательную речь профессора Л. О. Петражицкого и речи Ми­люкова, Мякотина, Лутугина. Собрание приняло резолюцию о равноправии евреев.

Вынесло политическую резолюцию и старейшее еврейское общество — Общество для распространения просвещения среди евреев — в собрании, состоявшемся 27 февраля 1905 г. В ней указывалось на необходимость равноправия евреев и созыва для управления страной народного представительства, избираемого на началах всеобщей, прямой, равной и тайной подачи голоса всеми без различия гражданами.

В Обществе распространения просвещения между евреями в России я особенно активного участия не принимал. Лишь од­нажды мне пришлось это сделать в связи с предложением чле­нов группы; в которую я входил, поручить Правлению ОПЕ не ограничиваться в своей издательской деятельности изданиями на русском языке, а издавать, параллельно, и на идиш. Мы дока­зывали, что даже если только ставить себе целью убедить массы изучать русский язык, это следует делать не на непонятном им языке, а на идиш.

Это предложение встретило оппозицию не столько со сторо­ны приверженцев русского языка и культуры, сколько со сторо­ны сионистов, видевших в «жаргоне» конкуренцию для древне­еврейского языка. Я хорошо помню собрание, на котором об­суждалось предложение нашей группы о необходимости при­ступить к изданиям на идиш. Оппозиция сионистов приняла столь бурные формы, что председательствующий И. М. Гордон вынужден был закрыть собрание без того, чтобы по возбуждав­шему страсти вопросу было принято решение. И прошло около 10 лет, пока ОПЕ и его отделения стали на путь, который был ре­комендован нашей группой.

18 февраля 1905 г. был издан рескрипт о народном предста­вительстве с совещательными функциями. Для осуществления его была образована комиссия под председательством заме­нившего кн. Святополка-Мирского, министра внутренних дел Булыгина, выработавшая проект закона о законосовещатель­ной Думе, в котором предполагалось не давать евреям избира­тельных прав. Это вызвало горячие протесты, как евреев, так и русской общественности. (Проф. С. Трубецкой, возглавивший депутацию городов и земств, явившуюся к государю в июне 1905 г., сказал, что никого не следует исключать из народного представительства — «нужно, — сказал он, — чтобы не было бесправных и обездоленных»).

Барон Гинцбург и Слиозберг обратились к Коковцеву с просьбой отстоять равенство евреев в избирательном праве. Со­вет министров исключил пункт о лишении евреев избиратель­ных прав, государь с этим согласился, и в законе о созыве зако­носовещательной Думы, изданном 6 августа 1905 года, никаких ограничений евреев в избирательных правах не было.

События развивались с чрезвычайной быстротой и под дав­лением единодушного общественного мнения и всеобщей забас­товки 17 октября был издан манифест, который установил кон­ституционный режим и свободу совести, слова, собраний и сою­зов и неприкосновенности личности. Велико было ликование всех, боровшихся за это. Но евреи очень скоро были потрясены сообщениями о погромах, начавшихся 18 октября в сотнях горо­дов и местечек в черте оседлости и даже в некоторых городах вне черты. Кое-где и вне черты жертвами погромов были в значи­тельной степени евреи. Но так как погромы носили не только антиеврейский, но и контрреволюционный характер, то в неко­торых местах жертвами были не евреи, а представители либе­ральной интеллигенции и, в частности представители так назы­ваемого третьего элемента — служащие в земских и городских учреждениях. Не было сомнений, что эти погромы не только не подавлялись властями, но ими поощрялись.

Было установлено с совершенной несомненностью, что под эгидой вице-директора Департамента Полиции Рачковского на ручном станке, отобранном при обыске у революционного кружка, в помещении СПб Жандармского Управления печата­лись прокламации, призывавшие к погромам. Затем, когда этот станок оказался недостаточным, на средства Департамента По­лиции была приобретена усовершенствованная ручная печатная машина, отрабатывавшая 1000 экземпляров в час. Эта машина была установлена в самом здании Департамента Полиции, и заведование ее работой было поручено ротмистру Комиссарову; при нем состояли два наборщика.

Был выпущен ряд прокламаций, заключавших самые урод­ливые обвинения против евреев. На вопрос об успехах прокла­маций, Комиссаров ответил: «погром можно устроить какой угодно: хотите на 10 человек, хотите и на 10 тысяч».

Как утверждает А. А. Лопухин, печатание погромных про­кламаций в здании Департамента Полиции началось после 17 октября 1905 г.

Эта деятельность властей по организации еврейских погро­мов была предметом запроса № 1 в Государственной Думе пер­вого созыва. В заседании 8 мая 1906 г. министр Внутренних Дел Столыпин давал объяснения по этому запросу и ему возражали кн. Урусов — бывший Кишиневский губернатор, назначенный после Кишиневского погрома, — М. М. Винавер, В. Д. Набоков, Ф. И. Родичев, М. И. Шефтель и др.

Письмом от 20-го июня 1906 года бывший директор Департа­мента Полиции А. А. Лопухин сообщил Столыпину, что по по­ручению графа Витте он расследовал роль Департамента Поли­ции в деле организации еврейских погромов и утверждает, что в материале, данном Столыпину для ответа на запрос, обстоятель­ства дела были совершенно извращены. В своем письме Лопу­хин подробно излагает, как все было в действительности, приво­дит тексты погромных прокламаций, напечатанных в Департа­менте Полиции. Между прочим он замечает, что, будучи дирек­тором Департамента Полиции он при самом добросовестном ис­следовании участия должностных лиц в устройстве Кишинев­ского погрома 1903 года, все же ничего не мог установить, хотя ему было ясно, что такое участие несомненно существовало. Тайна погромных организаций открылась лишь после того, как он перестал занимать, официальное положение в министерстве внутренних дел.