Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как ни парадоксально это звучит, именно тогда, когда еврей­ству дано было с особой настойчивостью почувствовать, что оно является только покорным и беспомощным объектом исто­рии, — с ним можно делать, что угодно, с ним считаться никто не собирается, — именно тогда, может быть, в первый раз за го­ды своих испытаний — русское еврейство ощутило себя, как субъект, как кузнец своей судьбы и своего счастья. Именно тог­да в еврействе стал наблюдаться бурный рост его общественно­го и национального самосознания. Если раньше перед русско-еврейской интеллигенцией стояла дилемма: возвращение в гет­то или ассимиляция, — то теперь эта дилемма потеряла свою власть над умами, и ее вытеснила формула, которую будет пра­вильно выразить словами: не гетто и не ассимиляция, — а наци­ональное самосознание. Даже многие ассимилированные эле­менты интеллигенции — сознательно или бессознательно — бы­ли охвачены мыслью: только в возвращении к родному народу, к народной массе, живущей в бесправии, в тесноте, в острой ма­териальной нужде,[42] в черте оседлости — единственный путь и перспектива.

Но в каких формах может осуществиться это возвращение к народу, это служение ему, — особенно в условиях, создавшихся в России непосредственно после погромов? На русско-еврей­ской печати тех лет, в «Рассвете» и «Русском Еврее», и особен­но на столбцах «Восхода» можно легко проследить внутрен­нюю тревогу, неуверенность в осуществимости надежд, которы­ми жила русско-еврейская интеллигенция и судорожные поис­ки пути, каким она должна пойти. Конечно, уже тогда было со­вершенно ясно, да между строк эту мысль можно было вычи­тать еще в одесском «Рассвете» или «Дне» в 60-х гг., — что без уравнения евреев в гражданских правах, без равноправия, и в частности, без ликвидации черты оседлости, — никаких ради­кальных перемен не добиться. Но самая постановка этого во­проса о еврейском бесправии была не ко двору в политической обстановке, создавшейся после погромов и питавшейся этим бесправием. А уж об эффективной борьбе против господствую­щего антисемитского курса не приходилось и думать, — отчас­ти и потому, что сколько-нибудь значительными силами для этого ни внутри, ни во вне в тогдашней русской общественнос­ти — еврейство не располагало.

В чем же нашло тогда свое выражение стремление служить народу? В унисон с настроениями, владевшими довольно широ­кими кругами в русской среде, — в частности в земстве, — и сре­ди евреев возникла тяга к политике «малых дел», политике за­плат и паллиативов. Большой резонанс вызвала начатая тогда работа по подъему экономического и культурного уровня еврей­ской массы. Развернутая демократическая формула: для народа и через народ была далека от воплощения в русских условиях. Но стремление теснее связаться с массой и установить с ней кон­такты сказывались и в деятельности старейшей организации рус­ского еврейства, О-ва распространения просвещения среди евре­ев, куда начали постепенно проникать демократически настроенные элементы, — и особенно в создании т. наз. Ремесленного Фонда, будущего ОРТА, привлекшего к себе симпатии в широ­ких кругах еврейства в городах и местечках черты оседлости.

Независимо от того, какие практические результаты дали эти «малые дела», — они не прошли бесследно и в области идеоло­гической. Благодаря им, еврейской интеллигенции несомненно удалось нащупать созревающие новые силы в народе и мобили­зовать их в общественных интересах и перебросить мост от вче­ра еще оторванных носителей ассимиляции — к народу. Уже этот первый шаг по пути демократизации еврейской жизни обе­щал внести много нового в последующие десятилетия, — вопре­ки бесчисленным барьерам, поставленным на пути полицей­ским режимом и его антиеврейским курсом.

3

По выражению, оброненному С. М. Дубновым, росту нацио­нального сознания в еврействе, — и не только в русском, — со­действовали и социальный прогресс, и социальная реакция. По­громы, антисемитизм, гонения и ограничения евреев всегда бы­ли обособляющим и национализирующим фактором. Но в этом же направлении в последние десятилетия 19 века действовали рост капитализма в стране, социальная дифференциация самого еврейства, все более отчетливое оформление классовой структу­ры еврейства, при котором из недавно еще сплошной, частью не­дифференцированной, еврейской массы, выделились и буржуа­зия, и средние классы, и лица свободных профессий, и ремес­ленный, отчасти даже индустриальный пролетариат.

Этому преобразованию социального облика еврейства содей­ствовали также демографические процессы: внутренняя мигра­ция еврейства, оскудение местечек, бегство более зажиточных элементов и особенно молодежи в города и вообще наметивша­яся уже в 90-х годах в широких слоях еврейства тенденция к ур­банизации. Процесс образования еврейской буржуазии и еврей­ского пролетариата расслаивал еврейскую интеллигенцию и вы­двигал ряд новых требований в общественно-политическом и культурном аспекте.

Точно так же, как идеология ассимиляции потеряла свою власть над интеллигенцией, так постепенно стала терять свои недавно монопольные позиции в еврейской массе еврейская ре­лигия. Порой была сильна сентиментальная идеализация мес­течка с его патриархальным укладом, теплилось почтительное отношение к традиции религиозной обрядности, но уже упадок самого местечка, уступавшего свое место городу, наносил непо­правимый удар старому быту. Многие десятки ешиботников, всю свою юность отдавших изучению Торы и Талмуда, посте­пенно втягивались в оборот живой, еврейской, светской, секуля­ризированной жизни. Как мотыльки на огне, они обжигали свои крылья на светской науке, становились экстернами, шли в учи­теля талмуд-тор, шли в революционеры. Новые кадры евреев-революционеров обнаружили не малую чуткость к этим новым веяниям и вербовали прозелитов путем прокламаций даже на древнееврейском языке.

К этому времени и родной язык народной массы, идиш, уже освобождался из пеленок. В 90-х гг. рухнули стены гетто во многих поселениях России, Литвы и Польши. Падал авторитет раввината и синагоги. Идея секуляризации культуры и школы пробивала себе дорогу и завоевывала признание. Идея солидар­ности с лучшими стремлениями русского освободительного движения и общечеловеческого прогресса захватывала моло­дежь, интеллигенцию, передовых рабочих. Еврейские рабочие, занятые в ремесленных мастерских тяжким трудом до 16-18 ча­сов в сутки, — переплавляли мечту о мессианстве своих дедов и прадедов в новое мессианство — в мечту о социализме. Они бы­ли максималистами в своих стремлениях, не знали границ воз­можного и не владели чувством меры. Но ведь и их предки в ду­ховной области также не знали реальности и витали в небесах. Чего же можно было требовать от юных, неискушенных опытом, идеально настроенных внуков?

Если не ограничиться уловлением и перечислением этих от­дельных черт из жизни русского еврейства, а попытаться обоб­щить процесс, обозначившийся в 90-х годах, то надо будет при­знать: мы присутствовали при грандиозной картине преобразо­вания аморфной еврейской народной массы в нацию. Ортодок­сально-религиозные евреи, всегда мыслившие коллектив еврей­ства, как «теократию», оставались неподвижны, игнорируя про­исходящие глубокие изменения. Евреи — не нация, евреи — ре­лигия, — твердили они, — так было, так будет! Интересно отме­тить, что им в этом отношении вторили их антиподы — ассими­ляторы разных лагерей; в сущности — евреи — это религия, го­ворили они, но прибавляли: когда народ станет культурен, при­общится к русскому языку и культуре, и это приобщение убьет в нем такой пережиток средневековья, как приверженность к ре­лигии, — тогда осуществится идеал ассимиляции, «растворе­ния», «слияния», и тем самым, с исчезновением евреев исчезнет и антисемитизм.

Ссылаясь на европейские авторитеты, последние могикане ассимиляции только пожимали плечами по адресу носителей идей еврейского Ренессанса. С их точки зрения, было невоз­можно серьезно говорить об еврействе, как нации, раз у еврей­ства отсутствуют необходимые атрибуты национальности: нет территории и нет национального языка. Древнееврейский язык мертв, как латынь, а идиш, — кто может всерьез говорить о «жаргоне» ?..

В начале 90-х гг., в «Литовском Иерусалиме», в Вильне, под влиянием нарождения первых русских марксистов и громкой славы германской социал-демократии, возникли кружки еврей­ских социал-демократов, мечтавших о создании в России еврей­ской рабочей партии. Им самим было еще далеко не ясно, что они несут в еврейскую трудовую среду идею еврейского нацио­нализма. Напротив, в них был силен дух космополитической, интернациональной социалистической солидарности. Но они искали путей, которые сделали бы им близкими еврейских ре­месленников и рабочих и открыли бы им доступ к сердцу еврей­ской массы. Тут встала для еврейских социалистов во весь рост задача — нести в массы начатки просвещения и эта задача упи­ралась в вопрос об языке. В высшей степени показательно, что находившийся в виленской ссылке, совершенно ассимилиро­ванный петербургский студент Юлий Цедербаум (внук издате­ля «Гамелица») пришел к выводу, что пропаганду и агитацию ев­рейские социалисты «должны приспособить к массе, т. е. сде­лать их более еврейскими» и что «приблизилось время, когда надо создать еврейскую рабочую организацию, которая явилась бы руководительницей и воспитательницей еврейского проле­тариата в борьбе за экономическое, гражданское и политическое освобождение» (из доклада Ю. Цедербаума, будущего Мартова, прочитанного в 1895 г. и изданного впоследствии под названием «Поворотный пункт в еврейском рабочем движении»).

Но приблизить пропаганду к массам означало вести ее на идиш. Встреченная снизу волной сочувствия, идея нести культу­ру в народ на его языке, быстро привилась. Возникла сеть так наз. жаргонных комитетов. Появились первые брошюры на идиш. Пи­онеры еврейского рабочего движения поставили нелегальную ти­пографию и стали издавать первый нелегальный орган в России на идиш «Арбайтер Штилю». Одновременно охваченная симпа­тией к еврейскому рабочему движению группа талантливых ев­рейских беллетристов — И. Л. Перец, Давид Пинский и другие стала выпускать издания, предназначенные для народных масс.

В 1897 году возникла первая политическая партия в русском еврействе — Бунд, Всеобщий Еврейский Рабочий Союз в Рос­сии, Польше и Литве. Эта организация, поставившая себе целью быть еврейским отрядом революционного и социалистического движения, была вынуждена вести нелегальное существование в глубоком подполье и естественно ставила ударение на общепо­литические задачи. Но в то же время Бунд, органически связан­ный с еврейским рабочим и народной интеллигенцией, явился с первого дня своего существования национализирующим факто­ром еврейской жизни, — даже в ту пору, когда его национальная программа еще не была разработана, и его еврейские требования не кристаллизировались, а руководители его чурались национа­лизма, как проказы.

4

Той же осенью 1897 г., когда состоялся учредительный съезд нелегального Бунда в Вильне, — в свободной Швейцарии, в Ба­зеле был созван Теодором Герцлем первый всемирный конгресс сионистов, на котором присутствовали и русские сионисты. Там был заложен фундамент политического сионизма. Не подлежит сомнению, что в жизни русского еврейства сионизм был с само­го начала национализирующим фактором. Достаточно конста­тировать тот факт, что широкие массы еврейства почти стихий­но влеклись в лоно сионизма, игнорируя реальности и нисколь­ко не считаясь с утопизмом сионистских планов, который усиленно подчеркивали критики. Ведь в те времена в основе си­онизма еще больше, чем в еврейском социалистическом движе­нии, доминировал элемент мессианизма, максимализма и во­люнтаризма. То, что задача, поставленная новым движением, рассудку вопреки, наперекор стихиям, — стремилась к осуще­ствлению максимума еврейских, упований, эта его сторона не отпугивала сторонников сионизма. Не отпугивал и упрек в уто­пизме, так как сторонники сионизма придерживались слов Герц­ля, — что стоит только сильно захотеть, и самая невероятная утопия превратится в факт действительности.

Сионизму удалось завербовать симпатии самых разнообраз­ных слоев народа: интеллигенцию, питавшую особый интерес к языку Библии и его литературе, далеко стоящую от русской по­литики и общественности и скептически относящуюся к рево­люции; рабочих, не захваченных марксистским поветрием в России; раввинов и ортодоксальных евреев, на путях сионизма открывших некий синтез синагоги и общественности; среднюю и мелкую буржуазию, уже вырвавшуюся из-под монопольной власти религиозной обрядности и томившуюся по новому и смутному идеалу, который однако не связан с риском быть заме­шанным в опасные дела русской политической борьбы. Ведь в одном из уставов русских сионистов (Гродно, 1902 г.) мы чита­ем: «Союз сионистов и его органы не занимаются общей полити­кой, ни внутренней, ни внешней». Таков был облик сионизма в начале 20-го века до 1905 года.

Пытаясь понять явление сионизма под углом зрения инте­ресов и судьбы русских евреев, — нельзя забывать, что в этот первоначальный период, когда в русском еврействе шел про­цесс роста национального самосознания, он подстегивался главным образом идеей борьбы за равноправие, за граждан­ские и национальные права еврейского коллектива в России. Разнообразные формы самоорганизации, самодеятельности и самопомощи еврейства, выражавшиеся в политике «малых дел», имевших повседневное практическое значение, все виды еврейской филантропии, без которой немыслимо было суще­ствование десятков, даже сотен лечебных пунктов, амбулато­рий, дешевых столовых, ссудных касс, богаделен, детских при­ютов, — этой рассыпанной храмины еврейской общины, для которой не было ни легального статута и очень мало лазеек в законе, — все они упирались в перспективу освобождения России и достижения евреями достойных условий существо­вания.

Было бы неправильно сказать, что в этой внутренней рабо­те, шедшей в еврействе, не принимали энергичное участие си­онисты. Напротив, сионисты, как и другие, были активными строителями всех форм еврейской общественной жизни. Но весь их подход к работе, — точнее сказать, — все отношение их к русскому еврейству и его перспективам было внутренне по­рочным. Логика положения, острая нужда каждого дня толка­ла их к участию во всей работе, но они относились к ней с не­доверием, так как заранее считали ее непрочной. Их интересо­вала другая тема — о будущем, и будущее это рисовалось им на идиллических берегах Иордана, а не Днепра или Немана. Как выразился один из ярких представителей русского сионизма, Вл. Жаботинский, сионисты не могут не интересоваться усло­виями жизни евреев в России, так как даже постояльцы в заез­жем дворе заинтересованы в том, чтобы он содержался в чисто­те и порядке. И когда сионисты говорили свое «да» русскому еврейству и его борьбе за лучшее будущее в России — то дела­ли это как бы против воли, нехотя, со скепсисом и пессимиз­мом, которые парализовали весь пафос их участия в общем де­ле. Даже вкладываясь в борьбу за равноправие, многие из них склонны были считать, что своим участием в освободительном движении евреи таскают каштаны из огня для других, забывая о еврействе, возрождение которого может быть достигнуто ни­как не на местах постоянного жительства евреев, но на Сион­ских высотах.

Характерно для психологии сионистов, что отец «духовно­го сионизма» Ахад-Гаам (О. Гинцберг), стремившийся в Пале­стине создать только духовный центр и, в противоположность политическим сионистам, считавший, что даже при создании еврейского государства большинство еврейского народа оста­нется в голусе, и, следовательно, оно живейшим образом заин­тересовано в политическом режиме, в экономических и соци­альных условиях страны, где оно живет, — даже Ахад-Гаам ак­тивно не участвовал в борьбе за еврейские правовые позиции в России.

Одной из проблем, интересовавших сионистов, был вопрос о народной школе на иврит. Среди сторонников сионизма пропа­ганда иврита — как один из способов подготовки к будущему еврейскому государству, — имела успех. Но, конечно, вытес­нить идиш, как язык, на котором шел процесс культурного рос­та масс народа в России, или русский язык, за которым стояли русское государство и русское общество и мощная культура ив­риту не могло удаться. Это была утопическая задача, в русских условиях заранее битая. И поэтому нет ничего удивительного, что школа, газета или журнал на иврит могли удовлетворять культурные потребности узкого круга любителей и ценителей древнееврейского языка, — но не удовлетворяли даже демокра­тические элементы в самом сионизме, не говоря уж о поалей-цион или сионистах-социалистах. На 5-ом конгрессе под руко­водством X. Вейцмана и Л. Моцкина возникла «демократичес­кая фракция» в сионизме, ратовавшая за широкую программу культурной работы, направленной к подъему национального самосознания.

Чтобы стать серьезным общественным фактором в русском еврействе, наиболее народным течениям в сионизме пришлось в своей пропаганде и агитации перейти на идиш. От этого прибли­жения к народу возникла не только все большая связь рабочего и демократического сионизма с нуждами и требованиями борь­бы за равноправие, но и общеполитическая радикализация этих сионистических групп. В результате, недреманное око полицей­ского государства, если не благоволившего к сионизму, то благо­склонно расценивавшего его «нейтралитет» в политике и оттал­кивание от революции, резко переменило свою тактику: оно по­чувствовало и в сионизме, как и в других общественных движе­ниях, «еврейскую опасность» для устойчивости и прочности мо­нархии и империи.

5

Для поколения еврейских деятелей, пришедших в начале 20­го века на смену деятелям эпохи 80-х и 90-х годов, пережившим погромы, Временные правила 1882 г., выселение из Москвы и т. д., решающим моментом для их национального самосознания явились Кишиневский, а затем последовавший за ним Гомель­ский погромы, вызвавшие новую волну массовой эмиграции ев­реев. Мысль о том, что в формулировке национальных требова­ний, в которых заинтересовано русское еврейство, дело обстоит не вполне благополучно, была тогда у всех наличных группиро­вок еврейства. Бунд, например, который на своем 4-ом съезде (в 1901 году) счел нужным высказаться в резолюции против «раз­дувания национального чувства, ведущего к шовинизму», одно­временно заявил, что «понятие «национальность» применимо и к еврейскому народу». Бунд опубликовал свой первый вариант национальной программы, по которой будущая свободная Рос­сия должна быть «федерацией национальностей с полной наци­ональной автономией каждой из них, независимо от обитаемой ею территории».[43] Как раз в 1901 г. Дубнов в «Восходе» опубли­ковал 4-е из «Писем о старом и новом еврействе», в котором формулировал свою идею культурно-исторической самоуправ­ляющейся нации и высказался в пользу создания секуляризиро­ванной еврейской общины, куда входят и религиозные, и нере­лигиозные элементы, которые объединяются в союз общин и за­тем во всемирный союз еврейских общин. Эти поиски нацио­нальной программы усилились в различных кругах русского ев­рейства после погромов 1903-го и следующих годов.

Если Кишинев, взволновавший весь еврейский мир (и не только еврейский), оказался исходным пунктом и чрезвычайно стимулировал развитие национальных еврейских требований, то Гомель вписал новую страницу в современную еврейскую ис­торию фактом создания еврейской самообороны, которая оказа­ла сопротивление. Самооборона была создана еврейской моло­дежью и рабочими, организованными Бундом, рабочими-сиони­стами и др. Эти настроения готовности отстоять свою нацио­нальную честь и создавать повсеместно отряды самообороны против громил передавались всей еврейской общественности. Характерна в этом отношении, что один из призывов к самообо­роне был написан на иврит Ахад-Гаамом и распространялся в сионистских и религиозных кругах.

Но зимой 1903 — 04 года уже явно предчувствовалась бли­зость революции, и вся обстановка чрезвычайно политизирова­лась. Рабочие забастовки, крестьянские беспорядки, студенчес­кие волнения минировали почву, — особенно, когда в разгар не­удачной войны с Японией был убит террористами Плеве, в ко­тором и еврейство видело одного из своих самых упорных нена­вистников, К этому времени революционное движение и в ев­рейской среде поднялось с большой силой: состоялись первые демонстрации на улицах городов, в театрах, нелегальные собра­ния, привлекавшие порой в пригородных местах тысячи рабо­чих, экономические забастовки, перераставшие в политические, жестоко подавляемые полицией. Политическое оживление ох­ватило все круги еврейского общества, причем следует отме­тить, что многие выдающиеся еврейские деятели, даже нацио­нально настроенные, входили в общероссийские организации, как, например, в нелегальный «Союз Освобождения» (организа­ция, связанная с именами П. Б. Струве, П. Н. Милюкова и Е. Д. Кусковой).

По внутриеврейской линии в эту пору играли крупную обще­ственную роль, с одной стороны, русско-еврейский журнал «Вос­ход», еще с 80-х годов бывший одной из трибун борьбы за равно­правие, и — с другой стороны, идишистский «Фрайнд», возник­ший в 1903 г. в Петербурге, под редакцией С. М. Гинзбурга. Оба эти издания пытались, не всегда с успехом, вести свою работу на началах коалиции еврейских демократических деятелей с сиони­стами. Однако, по-видимому, в широких кругах еще не настал момент ни для кристаллизации и оформления еврейских партий, ни для радикального политического размежевания. Не социали­стические, буржуазно-демократические элементы в русском ев­рействе ждали своего часа, — как, впрочем, ждала его вся охва­ченная освободительными стремлениями Россия.

К этому времени активные круги русского еврейства объеди­няло сознание, что еврейские требования не могут замыкаться областью гражданских прав, но что еврейский коллектив дол­жен с той же настойчивостью бороться и за свои национальные права. Эта мысль получала все большее признание в русском еврействе, нанося последний удар идеологии ассимиляции и по­рывая с теми смутными космополитическими концепциями, ко­торые задержались в воззрениях отдельных группировок (в Бунде, например, были довольно сильны «нейтралистские пред­рассудки» — дефетизм в отношении еврейского будущего и от­талкивание от идеи «мировой еврейской нации»). Устоять перед лицом роста национальных настроений было настолько трудно, что, как сообщает один из идеологов Бунда, Вл. Медем, «зимой 1904 года в банкетную эпоху Ц. К. Бунда счел себя вынужден­ным, совершая формальное нарушение съездовской резолюции, бросить лозунг национальной автономии в повседневную агита­цию». У сионистов еще до того произошли внутренние сдвиги (в связи с проектом Уганды, внесенным Герцлем на 6-й конгресс), и от них отпочковалось территориалистское крыло. В своей дальнейшей эволюции территориалисты посвятили себя цели­ком эмиграционной проблеме, и на этом пути — на 7-ом конгрес­се — порвали с сионистами, с их идеологией и организацией. Но и от поалей-цион откололось течение, объединившееся «с груп­пировкой «Возрождения» (сеймовцев) и придерживавшееся в национальной программе концепции, близкой к построениям Дубнова, отстаивавшей широко развернутую платформу автономизма. В течение революции 1905 года и последующих лет происходило дальнейшее оформление национальных программ еврейских группировок — социалистического и буржуазно-де­мократического сектора.

6

И в несоциалистическом секторе еврейской общественности эпоха первой революции, охватывавшей 1905—1907 годы, отра­зилась созданием на довольно широком фронте политических партий и групп, в течение этих лет выступивших со своими на­циональными программами. Банкетная кампания в эпоху «по­литической весны» 1904 — 05 гг. заложила основы политической коалиции нескольких партий, которая вылилась в созыве ряда съездов еврейских деятелей и создала «Союз для достижения полноправия еврейского народа в России». В него входила груп­пировка, впоследствии самоопределившаяся под названием Ев­рейской Народной Группы (будущие еврейские кадеты во главе с М. М. Винавером), Народная Партия (Фолькспартей), связан­ная идеологически с С. М. Дубновым и системой его воззрений в национальном вопросе, и сионисты.

[42] В известной «Записке» по еврейскому вопросу Паленской комис­сии, учрежденной в 1883 г., говорилось, что до 90% еврейского населе­ния представляют собою массу, живущую в бедности, в тяжких гигие­нических и жилищных условиях, а проф. Субботин отметил в своем ис­следовании, что с 1894 по 1898 г. число нуждающихся возросло на 27%, получающих пособия к Пасхе в больших городах достигло 40-50%.

[43] Марк Либер (М. И. Гольдман), тогда 20-летний юноша, в горячей речи убеждая съезд принять эту резолюцию, говорил: «Мы были до сих пор в большой мере космополитами. Мы должны стать национальны­ми. Не следует бояться этого слова. Национальное не значит национа­листическое».