Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ссылаясь на то, что фабриканты пытаются использовать «ре­лигиозные и национальные предубеждения», авторы воззвания заявляют: «некоторые рабочие-христиане не отдают себе отчета в действительном смысле поведения фабрикантов и занимают места уволенных еврейских рабочих, под предлогом, что евреи не должны работать при машинах».

Ответом на это воззвание явилась статья Барского в органе польской социал-демократической партии, и будет интересно привести несколько цитат из этой статьи.

«Верно, — пишет Барский — что еврейский капиталист охот­нее принимает на работу поляков, покорно дающих себя эксплу­атировать, чем строптивых и классово-сознательных еврейских рабочих. Каждый фабрикант предпочитает темного рабочего — сознательному. Но мы знаем, что поскольку речь идет об обув­ном производстве, это — не единственная причина, почему ев­рейские фабриканты предпочитают не принимать евреев на ра­боту. Главной помехой, влияющей почти во всех отраслях произ­водства, а в особенности в крупной индустрии в этом направле­нии, служат бытовые особенности и религиозный консерватизм массы несознательных еврейских рабочий. Речь идет главным образом о праздновании субботы. Именно вследствие этого лодзинские фабриканты, сами по большей части евреи, вообще не принимают евреев на работу».

В этом духе выдержана обширная статья Барского, впослед­ствии лидера польских коммунистов. Он призывает сознатель­ных еврейских рабочих отказаться от «фанатизма», от идиша, от соблюдения субботы и праздников и аналогичных «темных фа­натических вещей».

Это происходило в 1911 г. В 1912 г. в «Новом Восходе» (№ 9, стр. 26) появилась корреспонденция, что сообщение о примирении между еврейскими и польскими рабочими неверно. Факты говорят обратное: не мир, а новые конфликты. По словам корреспондента, еврейские рабочие добиваются, чтобы к машинам прежде всего бы­ли допущены те, кто раньше работал вручную. Польские рабочие обещали «обдумать этот вопрос и все еще продолжают размыш­лять». Корреспондент сообщает далее ряд чрезвычайно интерес­ных фактов. «Крупный еврейский фабрикант обуви Б-р, — пишет он — у которого работают 150 христиан в механическом отделе и 12 евреев — при ручной работе, — поставил две новых машины и двух рабочих-евреев к ним. Едва они принялись за работу, как явилась группа вооруженных польских рабочих и с револьверами в руках прогнала евреев и поставила на их место двух поляков».

Подробно описывая происходящую «борьбу за кусок хлеба», корреспондент добавляет: «настроение в еврейской рабочей среде крайне подавленное, горючего материала в отношениях между польскими и еврейскими рабочими накопилось немало; дай Бог, чтоб не дошло до эксцессов». Еврейские фабриканты не унимают­ся и продолжают свое «благое дело»; владелец большой фабрики, например, вводя механическую работу, собирается уволить всех евреев и заменить их поляками. В связи с этим корреспондент имел беседу с известным польским социал-демократическим дея­телем. На вопрос, какие меры принимаются, чтобы избежать кон­фликтов и помешать вытеснению голодающих еврейских рабо­чих, польский социал-демократ ответил, что нужно вооружиться терпением, нельзя раздражать польских рабочих, иначе они «уй­дут в лагерь народовой демократии» (польская антисемитская партия). На указание, что евреи доведены до отчаяния, последо­вал ответ: «Придется им пострадать. Другого выхода нет».

Бундовский орган «Фрагн фун Лебн» сообщает, что на ме­ханизированных ткацких фабриках в Белостоке, принадлежав­ших евреям, — в 1904 г. было зарегистрировано 54 еврейских ра­бочих, а в 1912 — 445, т. е. в восемь раз больше, что составляло 60% общего числа ткачей на механизированных еврейских фаб­риках и 40% всего числа ткачей в Белостоке. При указанных вы­ше условиях и это было уже большим достижением...

Попытаемся подвести итоги данным о еврейских фабричных рабочих. Согласно данным ЕКО, в 1898 г. в 25 губерниях черты оседлости имелось свыше 46000 еврейских фабричных рабочих. Ввиду того, что обследование ЕКО не охватывало всех фабрик, мы имеем основание утверждать, что к концу 19-го века в Рос­сии имелось около 60000 еврейских фабричных рабочих.

В первые 14 лет 20-го века наблюдался бурный рост промыш­ленности во всей России, включая и черту оседлости. Не подле­жит сомнению, что накануне первой мировой войны число ев­рейских фабричных рабочих доходило до 75000, т. е. их было в 14 или 15 раз больше, чем в середине 19-го века. Это была первая стадия индустриализации и особенно пролетаризации еврейско­го населения, все большего проникновения евреев в крупные и механизированные предприятия. Война прервала этот процесс.

В конце 18-го столетия, в момент развала польского государ­ства, деклассированные составляли в еврейской среде большой процент населения. Среди них было много бедняков, живших милостыней, на иждивении общинной благотворительности. Среди трудовых людей было немало домашней прислуги обоего пола в состоятельных еврейских домах, извозчиков (балагулы), нанимавшихся на полевые работы в усадьбы во время жатвы. Во второй половине 19-го века в больших городах появилась новая категория еврейских рабочих — носильщики и грузчики на же­лезнодорожных станциях и в портах. В Одесском порту в конце 19-го века много тысяч евреев занимались погрузкой зерна на подводы. В Варшаве и в Лодзи было много евреев-носильщиков, доставлявших товары покупателям. Пишущий эти строки по­мнит, как летом, в разгар полевой страды, помещики посылали телеги за еврейскими парнями и девушками.

По данным ЕКО, число евреев-чернорабочих доходило до 97900: в эту категорию входили 32528 носильщиков, грузчиков на станциях и пристанях и поденщиков, 18819 владельцев фур­гонов для перевозки тяжестей и 12901 сельскохозяйственных рабочих. Учесть число таких рабочих очень трудно, — в действи­тельности их было значительно больше. Накануне войны число их было не меньше 110 тысяч.

Мы можем принять, что к 1914 году число еврейских проле­тариев в России доходило до 600000, составляя таким образом 30% всех экономически активных элементов еврейского населе­ния. Слабой стороной еврейского пролетариата была не столько его малочисленность, сколько его внутренняя социальная структура. В еврейском пролетариате явно преобладают ремес­ленники и торгово-промышленные служащие. Характерной чертой их является отсутствие стабильности: они по большей части чувствуют себя временными пролетариями. Временный характер социального статуса, хотя и усиливает его боевую го­товность к борьбе, за свои классовые позиции, но не обеспечива­ет выдержанности в этой борьбе. Во время забастовки часто об­наруживалось, что хозяин скорее идет на закрытие предприя­тия, чем на удовлетворение требований рабочих.

Другой слабостью еврейского пролетариата было преоблада­ние в его рядах молодых людей, — потенциальных хозяев мас­терских. Молодость — несомненное достоинство в борьбе, но — препятствие к стабилизации в рамках рабочей организации. Мо­лодой еврейский рабочий часто носился с мыслью, если не на­чать самостоятельно работать после женитьбы, то перебраться к родственникам в Америку. В профессиональном союзе он видел не прочную постоянную рабочую организацию, а временный ор­ган борьбы.

Г. Я. АРОНСОН. В БОРЬБЕ ЗА ГРАЖДАНСКИЕ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРАВА

1

Эпоха великих реформ, отменившая рабство для русского крестьянства, заложившая основы права в деятельность русско­го суда и начатки местного самоуправления, не могла не кос­нуться своим живительным дыханием судьбы русского еврейст­ва, страдавшего от бесправия, произвола и материальной нуж­ды. В народной массе городов и местечек черты оседлости, жив­шей в атмосфере строжайшей религиозной традиции и дисцип­лины, лишь чрезвычайно медленно происходил процесс приоб­щения к современной общечеловеческой культуре, и ростки но­вого с трудом пробивались наружу. Но в столице и в крупных центрах России, в кругах нарождающейся русско-еврейской ин­теллигенции с 60-х гг. наблюдался рост ассимиляционных наст­роений. Особенно после подавления польского восстания уси­лились эти настроения.

Как выражается С. Цинберг, представители еврейской ин­теллигенции считали, что они «обязаны во имя государствен­ных целей отказаться от своих национальных особенностей и... слиться с той нацией, которая доминирует в данном государст­ве». Один из еврейских прогрессистов тех лет писал, что «евре­ев, как нации, не существует», что они «считают себя русскими Моисеева вероисповедания». В 1869 г. в № 6 одесского «Дня» мы читаем: «Евреи сознают, что их спасение состоит в слиянии с русским народом» ... «Полное сближение и слияние с корен­ным господствующим населением — вот Мессия, прибытия ко­торого выжидает лучшая, просвещенная часть наших евреев», — читаем мы в другом номере «Дня». «Полная ассимиляция раз­ноплеменных элементов и слияние их с коренной русской на­родностью», — формулирует «День» одушевляющий его идеал решения еврейского вопроса. И. Оршанский в своих статьях в «Дне» (№№ 1 — 5, 1870 г.), в свою очередь, проповедовал «пол­ное объединение всего инородческого населения с господствую­щей народностью». Он не сомневался в том что, когда евреи ста­нут свободными гражданами, «процесс ассимиляции их с корен­ным русским населением совершится сам собой». Только одес­ский погром 1871 г. разбил эти иллюзии ассимиляции.

На первых порах казалось, что нарастает глубокий разрыв между интеллигенцией и народной массой, — быть может, вели­кий раскол в русском еврействе. Верхушка еврейской интелли­генции, под влиянием идей просветительства, шедших, главным образом, из среды немецкого еврейства, оказалась перед дилем­мой: либо возвращение в гетто, либо ассимиляция, — все равно, немецкого или русского образца. В период 40 — 50-х годов токи ассимиляции, шедшие из Германии, оказались несколько силь­нее, — ибо русская культурная жизнь для многих из первых ев­рейских интеллигентов была книгой за семью печатями — ни языком русским, ни связями в русском обществе они не владели.

Но возвещенные реформы вызвали мощный расцвет общест­венной инициативы, оживление русской культуры, литературы и искусства, взрыв надежд на предстоящее обновление всей рус­ской жизни западными влияниями. Русский язык, русская культура, как магнит притягивали к себе новые кадры еврейских интеллигентов, которых усердно поддерживали на этом пути их немногие, но влиятельные русские либеральные и радикальные друзья.

Небольшой корректив вносили в этот поток ассимиляции кружки гебраистов со своими скромными изданиями, но они были слишком слабым препятствием на пути денационализа­ции, да и сами тяготели к немецким или русским образцам. — И таким образом обрусение, «слияние» с русским народом, «рас­творение», если пользоваться терминами того времени, — стали решающими тенденциями в. формировании русско-еврейской интеллигенции данной эпохи.

Однако, широкая народная масса, — трудовой люд ремес­ленников, торговцев, рабочих, меламедов, маклеров, арендато­ров, владельцев скромных гостиниц и кабачков и «людей возду­ха», которых уже было не мало в 60-70-х годах, — оставалась еще долго даже в ее молодых поколениях чуждой этим влияни­ям. Не только религиозная традиция, державшая в узде весь быт, но и материальная нужда, постоянная борьба за кусок чер­ствого хлеба не допускали и мысли о приобщении к современ­ной культуре. И можно со всей определенностью сказать, что даже когда русско-еврейская интеллигенция переживала медо­вый месяц ассимиляции во всех ее разновидностях: идеологи­ческой, культурной и... «карьерной» — народные массы, кото­рые, надо думать, болезненно переживали отрыв интеллиген­ции и угрозу ее окончательного ухода, все же никогда не вос­принимали эти ассимиляционные процессы, как угрозу самому бытию еврейства.

Иначе обстояло дело в Германии, где в течение всего 19 века ассимиляционные процессы, казалось, приведут к желанной це­ли, — к созданию «немцев Моисеева закона», даже «пруссаков Моисеева закона», как называл себя одно время известный Лю­двиг Филиппсон, т. е. к органическому превращению евреев в немцев. Но если в Германии шансы ассимиляции были, действи­тельно, сильны, то это объяснялось, в первую очередь, тем об­стоятельством, что в немецком еврействе не было народной мас­сы и что в социальном смысле оно представляло единый класс, который, можно сказать, влекся к ассимиляции своими имма­нентными интересами. Ассимиляция в конце концов трагически провалилась и в Германии, но это произошло не по воле боль­шинства немецкого еврейства, а в силу вытеснения его тевтон­скими устремлениями немецкого народа, достигшими своего кульминационного пункта в тот момент, когда германской госу­дарственной машиной овладел проникнутый чудовищным ан­тисемитизмом гитлеризм.

Неудача ассимиляционных устремлений русско-еврейской интеллигенции была предрешена прежде всего потому, что в отличие от Германии, еврейство в России представляло собой многомиллионный народный массив. По переписи 1897 года евреев в Российской империи было 5063 тысячи, а к 1908 году их числилось 5973 тысячи. Наличие столь широких народных масс исключало возможность сколько-нибудь длительной изо­ляции интеллигенции от народа. Поэтому процессы денацио­нализации в еврейской интеллигенции раньше или позже должны были быть изжиты, — тем более, что наряду с интелли­генцией столиц и крупных городов, получавшей доступ в выс­шие учебные заведения, заметно вырастали кадры новой, на­родной, низовой интеллигенции, вышедшей из ешиботов и си­нагог, одушевленной идеалами служения не только абстракт­ному человечеству или России, но и своему родному обездо­ленному народу, и связанной с этим народом не абстрактно или идеологически, но его языком, его убогим бытом, его еще не оперившейся культурой.

Крушение надежд на «слияние» и «растворение» в русском народе дало себя особенно остро почувствовать, когда уже в конце 60-х годов обнаружилось, что политический режим не дал всех ожидаемых реформ, но, напротив, делает явный крен направо. В стране наступило всеобщее похмелье. Упования ли­бералов, мечты радикалов — все пошло прахом. Молодежь в университетах заволновалась, и — после небольшой паузы — усилилось в стране революционное движение. Ассимилиро­ванная, оторванная от родного народа, считавшая невозмож­ным для ремесленников, мелких торговцев и других маленьких людей приобщиться к идеалам свободы и социализма,[39] еврей­ская интеллигентная молодежь приняла активное участие в ре­волюционном подполье, «пошла в народ», в расчете и своими слабыми руками подтолкнуть крестьянскую революцию в Рос­сии. Не питая никаких иллюзий о еврейской массе, евреи-ре­волюционеры 70-х годов принесли весь свой юный пыл, весь свой идеализм в жертву иллюзиям о крестьянстве, как потен­циальном освободителе всех обездоленных. Это была одна из последних вспышек волны ассимиляции, которая погасла од­новременно с гибелью «Народной Воли» и началом политиче­ской реакции.

2

Погромы 80-х гг., нанесшие столько ран русскому еврейству, внесли глубочайшие изменения в психологию, в самочувствие и народной массы, и широких слоев интеллигенции. Ассимиляторы остались, — и бывало не раз на протяжении последующих десяти­летий, что в отдельных уголках русской жизни они довольно проч­но себя чувствовали,[40] но ассимиляции, как серьезному фактору ев­рейской жизни в России, погромы нанесли непоправимый удар.

Развитие событий в еврейской среде шло зигзагообразными, противоречивыми путями. В начале все были ошеломлены, как путники, застигнутые врасплох неожиданной стихийной катаст­рофой — огнедышащим вулканом или наводнением. Многие по­чувствовали себя в полной растерянности и очутились в тупике. Раз сорвана перспектива эволюции, раз одержала верх оголте­лая реакция, и с ней вместе облетели цветы слияния евреев с русским народом на основе культуры и равенства, — то для не­которых оставался только, — может быть, это была ложь во спа­сение? — формальный и фактический уход от еврейства. И дей­ствительно, в эту полосу произошел ряд крещений людей, до то­го активно преданных еврейству...

Но за резиньяцией и отчаянием начались поиски выхода, страстное искание новых путей. Народная масса, жившая без идеологии, но и без иллюзий, под ударами судьбы нашла выход в бегстве из постылой России: открылась первая страница мас­совой эмиграции в неведомую Америку. В то же время впервые в кругах еврейской интеллигенции ожила старинная, романти­ческая мечта о Сионе, возникло палестинофильское движение и двинулись в путь — первые отряды переселенцев в Палестину. Но наряду с эмиграционистскими настроениями, подавляющее большинство в русском еврействе сознавало, что оно должно продолжать свою жизнь, свое существование и свою борьбу на месте, в России. Но что делать для этого? Как быть дальше?

Пришлось подводить итоги, и они были довольно безнадеж­ны. Консервативно-настроенные люди, воспитанные на просве­тительстве 60-х годов и рассчитывавшие на содействие благо­мыслящих людей в бюрократии, видели, что меньше всего оп­равданной оказалась их ориентация на власть. После погромов теория «исходатайствования» облегчений потерпела крах По­терпела крушение и либеральная концепция, все ставившая на возвращение к традициям эпохи великих реформ: при откровен­но антисемитском курсе правительства не приходилось ожидать каких-нибудь встречных шагов в отношении самых скромных еврейских домогательств. Не легче была и участь радикально­-революционной мысли, рассчитывавшей на близость револю­ции, которая должна была магически разрешить все наболевшие вопросы, в том числе ставший столь неотложным еврейский во­прос. Суворин раскрыл план, будто бы исходивший от главного царского советника Победоносцева, как разрешить в России ев­рейский вопрос: треть евреев должна вымереть (?..), треть — должна эмигрировать, а треть должна без следа раствориться в окружающем населении.

Какой же выход мог быть из создавшегося положения после погромов 80-х гг.? Эмиграция никому не казалась сколько-ни­будь конструктивной программой действий, в частности, эмиг­рация в Америку, которая была для многих и многих terra incog­nita, и отнюдь не обетованной землей, а только убежищем на случай несчастья. И притом было ясно, что эмиграция не могла сколько-нибудь существенно облегчить положение миллионов, остающихся в России.[41] Что касается палестинофильского дви­жения, то его границы и возможности были ясны каждому: ни­какой панацеей оно никому не представлялось. В этих условиях именно с 80-х годов произошел глубокий перелом в русском ев­рействе, который еще до сих пор недооценен полностью, но ко­торый сыграл в его истории исключительную роль.

[39] В статье П. Аксельрода (опубликованной только в 1924 г.), в вос­поминаниях О. Аптекмана, письмах А. Зунделевича мы находим объяс­нение, почему эти революционеры отвернулись от еврейской массы. А. Зунделевич писал в 70-х гг.: «Для нас всех еврейство, как националь­ный организм, не представляло собой явления, заслуживающего под­держки. Национальность еврейства нам казалась не имеющей резон д’этр. Главный элемент, связывающий евреев в одно целое — религия — признавался нами фактором безусловно-регрессивным».

[40] Для того, чтобы не быть голословным, мы отметим позицию, занятую в еврейском вопросе группой соц.-дем. деятелей-евреев из «Искры», до и после раскола, т. е. и большевиков, и меньшевиков, идеологически заявив­ших себя сторонниками ассимиляции. В журнале «Заря» (№ 4, 1902 г.) в статье «О еврейском рабочем движении в России» утверждалось, что «собственно национальной культуры (если не считать религии...) у евреев нет. В политическом смысле евреи не представляют собой ничего нацио­нального». Евреи в России «страдают, как известно, не от того, что стесня­ют их национальную культуру, а оттого, что их не допускают к русской культуре». Исходя из взгляда, что евреи — не нация и обречены ассими­лироваться, «Искра» вела непримиримую борьбу с Бундом.

[41] В 80-х годах эмиграция из России составляла в среднем до 15 ты­сяч в год, — а в 90-х годах — до 30 тысяч в год.