А дождик идет и идет…
И мы с Тасей тоже. Идем и идем.
Тася идет так быстро, что я никак не могу ее догнать.
Я устала, а она не хочет взять меня на руки и даже не хочет со мной разговаривать.
А я не хочу идти.
Сяду вот тут, прямо в грязь, и буду сидеть, пока папа за мной не придет.
Сяду. И все…
И села. И сижу. И реву…
И тут чужая какая-то бабушка взяла меня на руки и понесла.
Долго несла. Я уже и плакать перестала.
А потом мы с Тасей снова идем вдвоем.
Идем и идем…
Мимо закрытых красных ворот, на которых мелом зачем-то нарисовали большие белые кресты. Мимо поломанных трамвайчиков, которые я раньше видела…
И я уже, прямо честное слово, не могу идти. У меня коленки болят – разбились от плиток во дворе, когда меня солдаты от папы отдирали.
Но потом мы с Тасей вышли из ворот, и она мне обещала, что папа тоже обязательно выйдет. Она со мной тогда еще разговаривала.
А теперь – нет. Идет и молчит.
Но мы уже, кажется, пришли.
Пришли к тете Норе – дочке бабушки Иды.
Раньше, когда еще не было войны, Нора была красивая, как моя большая кукла Адя с синими закрывающимися глазами. У Норы глаза тоже были синие закрывающиеся, а волосы черные, длинные-предлинные.
Но сегодня она показалась мне старенькой, как бабушка Ида. Согнутая какая-то, и серый платок вокруг попки завязан. И плачет все время.
Плачет и целует. То бабушку целует, то меня, а то мальчика своего Эрика. Эрик совсем еще маленький, ему, кажется, только еще три года, а Нора его так прижимает, что даже, наверное, задушить может. Прижимает и приговаривает: «Это все, что у меня осталось!»
Тася говорит, что Нора не виновата – она хорошая. Просто, другой ее сын Гарик, который учился на моряка и даже носил бескозырку, ушел куда-то, кажется, в Николаев, вместе с другими такими мальчиками.
А еще дядя Саша, муж тети Норы, вдруг оказался опять-таки… немецкий шпион, и его арестовали. И поэтому Нора так прижимает Эрика и всех нас целует.
Ночью я спала на большой тети Нориной кровати и никак не хотела просыпаться, а когда проснулась, к нам уже приехал папа. Тася говорит, что это тетя Таня привезла его к нам на извозчике.
Жалко только, что я на этом извозчике не покаталась.
И еще жалко, что папа немножко заболел.
У него, кажется, какая-то «дер-зер-терия». Бабушка говорит, что это от ржавой воды, которую он пил в тюрьме.
Ой, это же я – я – я – виновата!
Это я собрала ту воду из трубы для дождя в баночку от консервов!
«Гостиница» на Костецкой