Да, наверное, не напрасно волновался Привоз – «еврэям» и вправду «вышла амнистия», потому что по улицам тянутся сотни еврейских женщин с детьми.
В этой, кажущейся бесконечной, толпе идет Фаничка, держа, как всегда, крепко за руку Янкале. Так уж случилось, что именно сегодня, 3 ноября 1941 года, в тот самый день, когда Янкале исполнилось 11 лет, им представилась возможность вернуться домой – в старый дом Мордехая, на Прохоровскую, 11.
Нет, конечно, они и представления не имели, что ждет их дома. Не знали, что все еврейские квартиры уже разграблены. Не знали, что и у них уже ничего из мебели и домашней утвари не осталось.
ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО
«4 ноября 1941 г. Сегодня утром нас разбудили и сказали, что соседка К. сошла с ума. Она не могла перенести ужаса, пережитого в тюрьме, а тут дома, в довершение ко всему, она застала разграбленную целиком свою квартиру…»
Вы, наверное, помните, как неделю назад, 25 октября 1941-го, проведя ночь на Дальнике, где были расстреляны, сожжены и взорваны более 25 тысяч евреев, мать и сын вместе с колонной оставшихся в живых евреев вышли из ворот кладбища.
Вы, наверное, помните, как они сумели выбраться из этой, обреченной на смерть, колонны и пошли обратно в Одессу, в Еврейскую больницу.
Вся их маленькая семья снова устроилась в бомбоубежище на территории больницы, где они до прихода румын укрывались от бомбежки. Это малопригодное для жилья место казалось им теперь надежным убежищем.
Но это только казалось. Прошла неделя, и к ним неожиданно заявилась жена профессора Кобозева и потребовала освободить помещение. Больница, мол, нуждается в бомбоубежище – возможны бомбежки русских.
И вообще. Вы меня понимаете…
Да, они понимали.
Фаничка пыталась, конечно, упрашивать Кобозеву, но добилась только разрешения оставить здесь снова мать и сестру – и снова только на несколько дней. Самой же ей вместе с Янкале нужно было уходить.
А куда? Хотелось бы домой, на Прохоровскую.
Но несколько дней назад она уже проверяла эту возможность – пошла домой, надеясь взять оставшуюся там одежду.
Но это едва не окончилось трагедией.
Зайдя во двор, она столкнулась с Прокошей Юрченко, тем самым дворником, который до революции служил у ее отца. И он, всегда такой предупредительный, на этот раз и не подумал сдергивать с головы картуз и вместо обычного: «Дэнь добри, барышня Бошняк!» — закричал: «Геть выдсэля, жидовская морда! Щас полицая позову!»
И Фаничка, стыдно сказать, убежала.
Убежала из своего собственного дома.
Так что путь на Прохоровскую был им закрыт.
Но та же Кобозева рассказала, что здесь неподалеку, на Костецкой, некая женщина держит гостиницу и за очень умеренную плату сдает на ночь кровати.
Мать и сын пошли на Костецкую.
Поднялись по чугунной лестнице на деревянную галерею и вошли в гостиницу.
Вся эта так называемая «гостиница» представляла собой несколько небольших смежных комнат, запруженных евреями.
Счастливчикам достались кровати и стулья, а остальные расположились на полу.
Толстая неопрятная женщина, видимо, хозяйка, получив деньги за ночлег, указала им место в углу на полу, потребовав от занявшей этот угол семьи потесниться.
Керосиновая лампа с закопченным стеклом едва освещала эту убогую комнату, наполненную дыханием спящих измученных людей. Янкале с грустью вспомнил, что сегодня день его рождения и что бабушка Слува всегда в этот день пекла сладкий штрудель с орехами и изюмом. Безуспешно пытаясь «восстановить» во рту вкус любимого штруделя, он задремал.
Но спал, как видно, не долго.
Разбудили его странные звуки: крики, хлопки – выстрелы, что ли?
Открыв глаза, он увидел тени мужчин, одетых в румынскую форму. Они вырывали что-то из рук людей, сопровождая эти действия ударами и дикой бранью.
Тут нужно сказать несколько слов о происходящем.