А может быть, та курчавая голова поэта, которую видел на Думской площади?
Вот уже более ста лет, когда речь заходит о жене Воронцова, люди, считающие себя «интеллектуалами», многозначительно подмигивают и роняют: «Да, да, конечно, Пушкин, как же… Ах, вы не знали?»
О страстном романе этих двух чесали языками все, кому не лень.
Болтали о тайных встречах в гроте на Большом Фонтане, о прощальном подарке – кольце-талисмане с еврейскими якобы письменами и даже о планах совместного бегства в Италию…
Что тут правда, что ложь, сказать трудно, да и не нам судить. Но Елизавета Ксаверьевна действительно была чудо как хороша, даром что не красавица. Милое лицо в ореоле золотых волос, насмешливые голубые глаза и, видимо, совсем не женский ум. Не случайно же самый завидный жених России – Михайло Воронцов – в свое время так увлекся ею. А теперь вот и Пушкин…
«Могучей страстью очарован», не счесть часов проводил он в салоне жены своего всесильного патрона. Не счесть стихов ей посвящал, все свои одесские рукописи исчерчивал ее профилем.
Видимо, и она увлеклась. Хотя уж не девочка – 32-й пошел.
Воронцов, конечно, ревновал. По его собственным словам, он «был безумным ревнивцем, готовым убить Пушкина за один лишь взгляд на Элизу…»[38]
Но Пушкин любил искушать судьбу. Он не только продолжал волочиться за женой патрона, но еще разразился хлесткой эпиграммой на его счет:
Эта наглая эпиграмма, знакомая теперь каждому школьнику, оказалась, видимо, последней каплей. Пушкину пришлось расстаться с Одессой и отправиться в ссылку в самую глушь российскую, в село Михайловское…
Но вот, к вящей радости свиты, Алексяну наконец стряхнул с себя наваждение, нарушил затянувшееся молчание и сказал Пыньте, что намерен сделать этот дворец своей резиденцией. Приказал произвести ремонт и, самое главное, убрать намалеванные на стенах изображения Сталина в окружении детей.
Счастливые детские лица особенно раздражали Алексяну – они напоминали ему о трех его собственных малолетних детях и о жене, Мелани Стефанеску, с которой он собирался разводиться.
Казалось, что затянувшийся осмотр Воронцовского дворца завершен.
Но Алексяну не двинулся к машине, а к ужасу свиты, похлюпал по дорожкам парка к колоннаде и, как многие до да и после него, замер у тосканских ее колонн, вслушиваясь в звериный рев разбушевавшегося моря.
Снова пошел дождь. Вспышки молний на мгновение вырывали из темноты гигантские черные волны и белую кружевную пену на их гребнях. Начиналась гроза. Пора было возвращаться.
Проделав обратный путь вдоль Николаевского бульвара, кортеж миновал Оперный театр и на Дерибасовской угол Ришельевской повернул на Дерибасовскую…
«Амнистия»
Алексяну все еще, с непонятным для свиты упорством, блуждал по заваленным мусором залам Воронцовского дворца, когда из ворот Тюремного замка начали выходить евреи.
ИЗ ДНЕВНИКА АДРИАНА ОРЖЕХОВСКОГО
«4 ноября 1941 г. По грязной с лужами дороге длинной вереницей плелись выпущенные из тюрьмы евреи. Огромное большинство из них были старики и старухи. Они еле плелись, вид их был ужасен, многие из них были буквально древние слепые калеки, некоторые с огромными синяками под глазами.
Пять человек несли на носилках не то уже умершего, не то больного. Какая-то старуха лежала, скорчившись, мертвой.
Другая лежала на мокрой земле и лишь едва шевелила руками. Толпы молча проходили мимо нее, спеша поскорее уйти от места ужаса…
И я прошел, и она осталась лежать и ждать помощи только от смерти, только она одна сжалится над ней…
Среди этих несчастных, выпущенных из Тюремного замка и идущих теперь в город пешком по Люстдорфской дороге, шла Тася.
Она шла под проливным дождем без зонтика, без плаща, без косынки на голове. Холодные струи стекали с ее волос и заливали глаза. Мокрое платье прилипло к телу. Модные открытые туфли были полны жидкой грязи.
Она шла по улицам родного города и не узнавала его. Не узнавала эти серые дома, эти глухие ворота, отмеченные белыми крестами в знак того, что нет здесь евреев.
Румынские солдаты не останавливали ее. Только самые молодые смеялись и кричали ей вслед обидные, скорей всего скабрезные слова. Но она не обращала на них внимания, не понимая, а может быть, и не желая понимать.
Она шла и тащила за собой плачущую Ролли, не в силах взять ее на руки.
Она шла, не зная, куда на самом деле идет.
Их собственный дом, старый дом доктора Тырмоса, примыкавший задней стеной к Центральному почтамту, был разрушен вместе с почтамтом, взорванным большевиками при отступлении. И теперь ей ничего не оставалось, как идти к ее старшей сестре Норе, на Софиевскую, 17, куда несколько дней назад она привела свою мать Иду.
[38] Записки графа М. С. Воронцова. Одесса: Optimum, 2006.