Ноябрь 1941-го выдался в Одессе морозным. Голод, разруха, отсутствие электричества и фактическое безвластие служили прекрасной почвой для расцвета преступности. Румынские солдаты да и местные темные элементы, переодевшиеся в румынскую форму, по наводке дворников врывались в квартиры, где прятались евреи, и устраивали погром.
Именно такой погром и происходил в ту ночь на Костецкой.
И даже вполне возможно, что «заказчицей» была сама хозяйка «гостиницы».
Погром продолжался не менее часа. Но вот наконец, собрав награбленное, погромщики ушли.
Избитые евреи заснули только под утро. Разбудила их хозяйка. Она торопилась избавиться от этих, теперь безденежных «гостей»: «Выметайтесь усе и по-быстрому! Домой маршируйте, домой. Балакають, вам, жидам, амнистия вышла!»
Услышав об «амнистии», евреи действительно мгновенно «вымелись» и разбрелись по домам.
Фаничка вместе с Янкале тоже пошли домой – на Прохоровскую.
От Янкале: Погром в «гостинице»
Бомбежки уже давно нет, но мы почему-то все еще живем в бомбоубежище.
Стараемся никому не попадаться на глаза.
Но вчера к нам вдруг пришла Марья Михайловна и сказала маме, что всех, кто находится в больнице, теперь проверяют, и если нас найдут, то у них будут «неприятности».
Сказала, что нам нужно уходить.
Мама, конечно, стала ее упрашивать, и упросила оставить здесь бабушку и тетю Цилю, и даже поклялась ей, что скоро их заберет.
Мы с мамой ушли на Костецкую. Там, на Костецкой, кажется, в том самом доме, куда я когда-то ходил покупать молоко, была квартира, где за плату можно было переночевать.
Ну, пришли мы в тот дом, постучали в ворота, поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. Там было полно народу. Все сидели и лежали, где попало, мы тоже устроились в углу на полу.
Стало темнеть. На стол поставили керосиновую лампу с поломанным черным стеклом. Я смотрел и смотрел на это стекло и заснул.
Разбудил меня странный шум. Кто-то, кажется, тарабанил в ворота. Кто-то кричал: «Полиция! Полиция! Тушите свет!» Кто-то задул лампу.
Я плохо помню, что было дальше. Кажется, в темноте я потерял маму. Со страху выскочил из комнаты на балкон и присел у стены. Хотел спрятаться, но было поздно. Какие-то люди в румынской форме осветили меня фонариком. Схватили и втолкнули обратно в комнату.
Стали бить кулаком по лицу и выворачивать карманы.
«Деньги! Золото! – кричали по-русски. – Где мать твоя спрятала золото?»
Тут ко мне подбежала мама: «Не трогайте его! Не трогайте! У нас ничего нет!» Ее ударили чем-то острым, порвали плащ, вырвали сумку.
Когда всё у всех отобрали, собрались уходить и еще прокричали нам на прощанье: «Чтоб к завтрему ни одного жида здесь не было! Кого найдем – расстреляем!»
Мы остались до завтра.
А завтра, то есть, на самом деле, сегодня, все стали вдруг говорить, что вышел новый приказ и что нам будто бы разрешается жить дома.
И мы пошли домой на Прохоровскую.
Это было здорово, особенно потому, что сегодня как раз мой день рождения.
Мне сегодня исполнилось 11лет.
Визит завершен – «Gata!»
Уже совсем стемнело, и город, лишенный электричества, как всегда в эти дни, погрузился во мрак. Но вдруг, неожиданно, в ту самую минуту, когда кортеж губернатора повернул на Дерибасовскую, в окнах жилых домов появились редкие огоньки.
Это был слабый мерцающий, но все-таки вполне электрический свет. И Пыньтя тут же поспешил напомнить домнале губернатору, что, как он уже имел честь докладывать, коммунисты при отступлении взорвали электростанцию. И только вчера стараниями его самого, Пыньти, вместо электростанции была введена в действие небольшая электроустановка Маслобойного комбината и дан свет в жилые дома на центральных улицах.