И все началось снова.
«Шнелль, шнелль!»
К обрыву! Ближе! На самый край…
И, как планировалось, к 31 декабря «работа» была закончена.
Правда, еще две недели, до 15 января уже нового 1942 года в Богдановской Яме были слышны одиночные выстрелы и крики, но тоже одиночные.
А потом наступила тишина, потому что остались там только трупы.
Безмолвные трупы 50 тысяч евреев Одессы.
А еще там остались мортусы.
Мортусы, которые сжигали трупы.
Трупы своих матерей. Трупы своих детей.
Война – дело жестокое.
Но даже жестокость войны имеет свои законы.
В Богдановке законов не было.
Ни военных. Ни человеческих.
В Богдановке можно было ВСЁ – ограбить, изнасиловать, убить.
В Богдановке можно было продать «богатому» еврею грязный угол в свинарнике, убив перед этим лежащего в том углу другого еврея.
И самое страшное, на наш взгляд, с каким бесчувствием говорят об этом оставшиеся в живых мортусы.
Молодой человек, еврей: «23 декабря я попал в группу, идущую на расстрел. Всех нас поставили у оврага на колени, в это время подошел ко мне полицай и, узнав, что я парикмахер, вытолкнул меня. Мать, жена и мой 5-летний ребенок, остались там и были расстреляны. Меня же заставили бросать их трупы в овраг, где горел костер…»
Молодая женщина, еврейка: «26 декабря к нам в помещение зашли два охранника и взяли нас, четырех девушек, в отдельную комнату, где изнасиловали. Больше меня лично не брали, а Раю, которая была очень красивая, часто брали. Потом она заболела и умерла. Труп ее бросили в колодец…»
Владимир Ланковский, ставший впоследствии видным врачом, не был «мортусом» да и в Богдановке не был. Угнанный в Транснистрию из Черновцов, он вместе с отцом и братом попал в одно из северных гетто. Отец его был портным, и это дало им возможность, работая на местных крестьян, перебираться из села в село, из гетто в гетто и таким образом выжить.
Везде, где они побывали, были заборы из колючей проволоки, были свинарники, или коровники, или конюшни.
И в этих свинарниках, коровниках и конюшнях на смешанной с навозом соломе валялись мертвецы и корчились в бреду живые.
Единственным инстинктом этих «живых человеческих существ», утверждает Ланковский, был инстинкт самосохранения, низводящий их до уровня животного и не пропускавший в их исковерканное сознание страдание и смерть даже самых близких.
Мы позволим себе не согласиться с Ланковским.
Ведь был же в Богдановке одессит Мишка.
Не Мишка из песни: «Ты одессит, Мишка», а живой настоящий 13-летний еврейский мальчишка, который пошел на смерть, прижимая к себе двухлетнего Моничку и ведя за собою сестренку и брата.
Без них он, наверное, мог бы стать мортусом и остаться в живых.
Мортусы сжигали трупы.
Трупы своих матерей.
Трупы своих детей, братьев своих и сестер.