Пояснение завершалось: «По нашему календарю сейчас, как вы правильно заметили, август 1991 года. До взрыва осталось несколько дней. Он ожидается 20-го числа или 21-го. Волны искажений пойдут от него и в будущее, и в прошлое. Мы уже ощущаем информационное эхо. Лавина в прошлое — перестройка (как вы её называете), разброд, хаос. Лавина в будущее — цензура, попытка политической заморозки. Однако всё это — на склонах горы, в вашей искажённой реальности. А наш осевой мир-оптимум продолжает развиваться своим путём. И вот мы попытались связаться с вами. К сожалению, в данный момент — в хронологической близости от взрыва — слишком велика нестабильность. Поэтому послание вы получите лишь в двадцать первом веке. В этом смысле мы — ваши предки, хоть и из другого мира».
Несколько минут они переварилась прочитанное.
— Да уж, — произнесла наконец Наталья, — новости из разряда «хоть стой, хоть падай». Мы, значит, искажения. Зашибись…
— Но зачем они нам пишут тогда? Чего от нас ожидают?
— Вот и спроси у них.
Он написал вопрос на очередном листке, сунул в банку, подождал, но ответ так и не пришёл. Ресурс «автоответчика», очевидно, иссяк. Или, может, тот рассудил, что сообщил достаточно.
— Ладно, — сказал Евгений, — если эта арка — вход к ним, то надо её проверить. Что мы теряем, в конце концов?
Наталья не ответила — сидела, нахохлившись, и зябко куталась в плащик. Он, вглядевшись в её лицо, спросил осторожно:
— Что такое, Наташ? Нет, понятно, риск есть, но я могу сначала войти один. А если получится и не рванёт ничего, то ты — за мной следом. Или не хочешь? Сама же говорила вчера, что на дирижабле прокатилась бы с удовольствием…
— Конечно, прокатилась бы, но… И нет, мне не страшно… То есть страшно, но в другом смысле…
Он не торопил её — ждал, пока она подберёт слова. И услышал:
— Жень, ты уверен, что нас там примут? Думаешь, мы это заслужили — туда, к ним, в хороший мир?
Её голос снова звучал непривычно тихо и нерешительно. Евгений тоже смутился, сказал растерянно:
— Без понятия, но…
— Вот сам посуди. Мне не особо нравится то, что происходит сейчас в нашей реальности. Очереди, цензура, пропаганда во славу партии и генсека. Но что я сделала, чтобы это исправить? Ничего, плыву по течению, работаю в верноподданнической газете…
— А я, по-твоему, лучше? Преподаю историю, хотя вся историческая наука у нас — это обоснование руководящей роли КПСС. А вся мировая хроника, начиная с палеолита, — это мучительная подводка к марксизму. Но я принял правила игры, потому что по натуре я обыватель…
— Ну вот, ты сам всё сказал.
— Но мы хотя бы в заданных рамках пытаемся обойтись без откровенного скотства… Сделать что-нибудь сравнительно пристойное…
— Ты считаешь, для них там этого хватит?
— Говорю же — не знаю! Но арка — вот она, рядом. Неужели мы даже не попытаемся? Просто так развернёмся и уедем домой?
Она вздохнула, шмыгнула носом — как пятиклассница, которая прогуляла урок, получила запись в дневник и ждёт теперь вердикта родителей.
— Ну хорошо, ты прав. Попытаем счастья… Только сначала надо, наверно, к дяде твоему заглянуть, сказать «до свидания». А то подорвались вдруг, сбежали куда-то…
Выбравшись из зарослей, они перешли дорогу, вернулись к дому. Дядя Юра сидел на крыльце с пачкой сигарет. Евгений сказал ему:
— Мы, пожалуй, пойдём уже. Извини, что так быстро.
— Ладно, чего уж там. Не вопрос.
— Спасибо вам, — сказала Наталья, — хорошо посидели. Мне понравилось. И вообще, приятное знакомство.
— Угу. Когда теперь свидимся? Как считаешь, племянник?
— Честно? Не знаю. Может, и скоро — смотря как сложится… В общем, даже загадывать не берусь. Тёть Ане привет.
Они уже дошли до калитки, когда услышали:
— Если на дирижабле вдруг будете пролетать, то помашите ручкой.