Наталья фыркнула, а Евгений молча показал большой палец — шутку, мол, оценил. Закрыл за собой калитку, вернул щеколду на место. Пёс, стоя возле будки, вильнул хвостом на прощание.
Тучи, нависшие над совхозом, сдерживались уже из последних сил. Дождь ещё не хлынул, но на асфальт упало несколько пробных капель. Наталья порылась в сумке, заметила с сожалением:
— Забыла зонт.
— Я тоже, — сказал Евгений.
Они обогнули куст, встали перед аркой. Воздух внутри неё едва заметно струился — так бывает зимой, в мороз, если открыть окно в натопленной комнате. А ещё из проёма, который очерчивала металлическая парабола, сочился теперь неяркий, сдержанный свет. Евгению он напомнил отблеск зари.
— Представь, — сказала Наталья с нервной усмешкой, — вот шагнём мы сейчас туда — и ничего не случится. Просто пройдём от одного куста до другого. Ну а потом поплетёмся с тобой, как два дебила, обратно на электричку. К вечеру до станции доберёмся, а к полуночи, глядишь, и домой…
— Попутка какая-нибудь нагонит, подкинет.
— Ну, разве что попутка…
Они никак не решались сделать последний шаг.
— Вот тоже интересно, — сказал Евгений, оттягивая момент, — дядь Юра назвал страну с дирижаблями «сказочкой для детишек». И «автоответчик» что-то такое выдал — детские впечатления, типа, самые яркие, помогают наладить связь… И я теперь думаю — может, эта парабола пресловутая не в параллельный мир ведёт, а обратно в детство? Причём даже не в реальное, а в то, которое представляется отсюда, из взрослой жизни. В идеализированное, придуманное…
— Да ну. Это было бы совсем уже сопливое фэнтези.
— Эх, Натаха, умеешь ты всё опошлить.
— А как же. Долгие годы практики.
Помолчав, она, впрочем, добавила другим тоном:
— Но если честно, мне сейчас совсем не до смеха. Может, они эти фотки с письмами для того и прислали, чтобы ткнуть нас носом в дерьмо? Не только нас двоих лично, я имею в виду, но и остальных? Позлорадствовать — задумайтесь, мол, какие вы долбодятлы, какую мерзость у себя развели…
— Нет, — покачал головой Евгений, — если мир у них реально хороший, то злорадствовать они бы не стали. Это просто не вяжется. А вот показать наглядно, с картинками, что можно жить иначе, чем мы привыкли, — это, пожалуй, да…
Резкий порыв ветра ввинтился в заросли, швырнулся дождевой влагой. Евгений чуть повернулся, чтобы прикрыть Наталью. Она прижалась к нему и сказала грустно:
— «Искажённые проекции» — никак не могу забыть этот их милый термин. Приласкали по полной… Лучше бы просто обматерили… И, кстати, почему этих проекций только две штуки? Первая — перестройка, вторая — мы? Если нам гору нарисовали в качестве пояснения, то у неё ведь склонов больше, чем два…
— Логично. Несколько склонов. Лавина прошла везде — и теперь, значит, на каждом своя проекция. Свой ландшафт — не такой, как у нас, но тоже кривой… Где-то, может, и КПСС давно нет, но есть что-нибудь другое вместо неё…
— Ага…
Воздух в арке заструился сильнее, словно напоминал — пора решаться. Свет в проёме тоже стал ярче. А на металле в самом верху, по центру, замерцал бледно-голубой вертикальный штрих.
— Ну вот, — заметил Евгений, — ось симметрии обозначили.
— А то свечение, что в проёме, ты с чем сравнил бы?
— У меня была мысль — рассвет. Когда утром небо ясное, а над горизонтом — заря.
— Да, точно. Ось рассвета…
Он усмехнулся:
— Придумала заголовок для репортажа?
— Ничего не поделаешь, дурная привычка. Хотя какой уж тут репортаж… Но ощущения и правда такие, знаешь… Светло у них там, спокойно, но не скучно при этом… Обещание чего-то нового, настоящего…
Она вздохнула и добавила совсем тихо:
— Если только нас туда пустят…