– А в другие дни? Хорошо питаетесь?
– Да, это не голодный обморок.
– Болеете?
– Нет.
– А личная жизнь? Вы знаете о контрацепции?
– Всё в порядке. Это другое. Сплю мало, и поэтому, может быть …
– Если вам нужна помощь… Я не знаю, что у вас случилось, и вы не обязаны отчитываться, но если захотите просто поговорить…
Она продолжает в том же духе, и мой рот кривится, жалобно расползается с каждым словом. Трясётся. Я зажимаю его пальцами, но что-то лопается в горле. Слёзы не закатываются назад, хоть и пытаюсь проморгаться, удержать…
– Ну что вы? Зачем? – теряется Фига.
– Я устала, я так устала, – плачу и утыкаюсь в её безобразную болотную водолазку. И рыдаю в голос. Она шепчет «тише, тише, девочка», и от этого реву сильнее, выплёскиваюсь, избавляюсь от задавленного внутри ужаса.
Я устала. Я только сейчас поняла, как невыносимо устала.
35
Эмани подкрашивает веки жирным чёрным карандашом. Сидит за кухонным столом Будды босая, в джинсах и в кружевном лифчике. Он в комнате и, наверное, не войдёт, вот она и не оделась. Волосы у неё влажные после ванны, немного кудрявятся. Ногти на ногах покрыты красным лаком, на руках – чёрным, а мне красить нечего – обкусала до мяса.
– В гараже дубарь, отопления нет. Стрёмно, конечно, но металлюги обещали трэш, надо глянуть, – бормочет она, прищурив один глаз в маленькое карманное зеркальце. – Джим отказался, готовится к какой-то фигне по учёбе, мы думали, что и ты не придёшь.
– С чего это? – я напротив, руки на столе, голова на руках, в голове шелест. Он не уходит со вчерашнего дня, но не досаждает, а только присутствует вкрадчивым фоном.
Фига оказалась вполне человеком, а не рептилией – не стала меня пытать, отправила домой. Подозреваю, что позвонила отцу или Ма, потому что они не помешали забаррикадироваться в комнате. Почти сутки я пролежала под одеялом, нацепив наушники, и музыка текла по пустым выбеленным комнатам моего сознания. Никакой рухляди, никаких залежей помойного тряпья, свободные вешалки и полки. Там, в школьном туалете, на меня обрушилась волна цунами и вымыла всё лишнее. Теперь только сумрак и простор внутри. Обессиленное умиротворение.
Представляю концерт в гараже: надсадный рёв из колонок, повсюду переходники и спутанные мотки проводов, на которые нельзя наступать, пивная пена и машинное масло на рукавах, и обязательно кто-то, орущий в ухо о своих суицидных мечтах или планах прославиться. Предсказуемо и пóшло. Не хочу людей, они натопчут в моём обновлённом доме. Наплюют, принесут хлам и оставят в углах. Они всегда это делают. А мне слишком приятна спокойная неподвижность внутри.
– Да так, – щурится Эмани. – Прикури мне сигарету, будь другом.
– Не курю. – И другом не буду, мы обе это прекрасно понимаем.
– Юр, прикури сигаретку! – кричит она в сторону комнаты и принимается за второе веко.
«Какой он тебе Юра?» – вяло возмущаюсь я и думаю, что могла бы толкнуть её, так, чтобы карандаш проткнул глаз. А там вроде и до мозга недалеко. Нелепый несчастный случай. Только двигаться лень.
Будда заходит в кухню, бесцветно кивает мне и передаёт Эмани зажжённую сигарету. Их пальцы соприкасаются, она небрежно подносит сигарету ко рту, обхватывает фильтр губами и глубоко затягивается. Никакой неловкости. А он словно в упор не видит её гладкую белую спину, тесные кружевные чашечки и сдавленные ими полукружья полной груди. Только спрашивает:
– Скоро?
– Почти закончила.
«Ш-ш-ш» – накатывает поверх мыслей.
Из живота под рёбра и дальше, по гортани к затылку поднимается горячий песок. Жжёт изнутри, распирает. Земля останавливается, время останавливается, сердце останавливается. Зависаю в красно-жёлтом мареве и…
«Ш-ш-ш» – опадает песчаная волна, открывая дыхание. Рывком втягиваю воздух, кашляю, не могу остановиться.
– Ты чего, дым не переносишь? – удивляется Эмани.
Кашляю до слёз, до сухих рвотных спазмов. Будда ставит передо мной стакан:
– Выпей, легче станет.