Цепляю гладкое стекло скрюченной клешнёй, припадаю, толчками вливаю холодную воду в саднящее горло. Заливаю огонь. Осознаю.
Будда не трепещет от кружевных прелестей Эмани, потому что её раздетость для него не откровение. Не загадка, не чужая территория. И прикосновения их естественны, потому что привычны. Они курят одну сигарету на двоих, пьют из одной чашки, спят на одной подушке. Вместе. Их сдвоенность можно пощупать, они одинаково пахнут. А я сижу на шатком кривоногом стуле посреди их общего царства, словно надоедливая оборванка. Обиваю порог, докучаю. Они терпят меня, пока ещё смиряются. Но однажды Эмани поймёт, что Будда стал мягче пластилина, и укажет мне на дверь. Скоро. И он не будет протестовать, даже вздохнёт с облегчением.
Не надо, я сама.
Трудно встать и идти, если ты не человек, а мешок с песком. Но я справляюсь. Выдавливаю:
– Рада за вас.
– Что? – переспрашивает Эмани.
– Всё. Теперь всё.
Ноги в ботинки, пальто в охапку. Нащупываю дверную ручку, вываливаюсь в подъезд. А там по стеночке на лестницу, чтобы присесть на ступеньку и перевести дух.
Вот и закончилось. Дальше добровольная глухослепота не прокатит. Успела уйти за секунду до того, как вышвырнули, уже неплохо. А теперь успокойся, перетерпи ломку и никогда не возвращайся. Они собираются на сейшен, значит, сейчас пойдут к лифту и увидят раздавленную тебя. Нельзя! Слишком унизительно!
Лестница, стены, пол помогают мне, подгоняют, выталкивают. Противные щербатые перила, мерзкие кошачьи миски и консервные банки между этажами, пакостный запашок дырявых канализационных труб из подвала. Где всё это было раньше, почему я не замечала?
Новый орган – третий глаз – таращится с моего лба. Прикрывать чёлкой бесполезно, он словно рентгеновский луч, лазерная бритва. Почему-то вспоминаю Фигу и её слова тогда, в туалете: «Ничего страшного, поплачьте. Сильные люди тоже плачут, а потом делают выводы». Всё правильно, хватит себе врать, мечта о Будде ничем не отличается от любования портретом какой-нибудь кинозвезды. «Любовь – это только лицо на стене, любовь – это взгляд с экрана». Фантазия. Морок. Мне нужен живой человек, настоящий, обычный человек, и на ум идёт только один адрес.
36
Рифлёные каблуки стучат по асфальту, кровь ударяет в виски. Бей пяткой, бей другой, смотри на покачивающиеся концы шнурков. Через бетонный лес однотипных панелек, мимо гомонящей детской площадки, вдоль потока замызганных машин на проспекте, по аккуратной разметке дорожной зебры в кирпичные лабиринты хрущёвок. Спеши. Неси своё желание обрести опору, ищи того, кто не бросит.
Я скажу ему. Сразу скажу. Скажу:
– Джим, ты мне нужен!
– Здорово, – улыбается он. – Только я сейчас немного…
– Нет, сейчас! Я не могу ждать. Я должна рассказать, или свихнусь.
– Погоди секунду.
Он тянется к вешалке, набрасывает куртку, выходит в подъезд и тихонько прикрывает дверь. В тёмных глазах – беспокойство. Мне хочется поднять руку и скользнуть кончиками пальцев по его смуглой коже, потереться щекой о щёку, зарыться лицом в смоляные волосы, спрятаться.
– Обними меня. Пожалуйста.
Джим обнимает, прижимает к себе, легонько гладит по голове. Но неловко и торопливо. Будто мы стоим на вокзале, и вот-вот тронется его поезд, а ещё нужно успеть в киоск за минералкой.
– Давай я забегу к тебе вечером, – предлагает он.
– Уже вечер.
Джим отступает на шаг, и я начинаю говорить, чтобы удержать его. Слова наскакивают друг на друга, спотыкаются, валятся в кучу:
– Дай мне совет, как скажешь, так и сделаю. Я случайно узнала чужую тайну, очень важную и для меня тоже. И должна рассказать об этом, но могу напортить. Она, тот человек, уже много дней отмалчивается, а время уходит, и если оставить на самотёк и не сделать одну отвратительную вещь, то будет поздно и…
– Руслан, в чём дело?
Из дверного проёма смотрит мать Джима. Высокая, узкая дама с металлическим голосом и скорбной морщинкой над переносицей. Джим вздрагивает, я отпрыгиваю от него, как ошпаренная кошка.
– Ох, здравствуйте.
– У Руслана репетитор, встретитесь позже, – чеканит она, глядя на меня сверху вниз.
– Минуту, мам, – просит Джим. – Аля уже уходит.