33
Каша сказал, что будет работать. Официально его никто не возьмёт, но можно помогать у матери на рынке. За копейки, но всё-таки лучше, чем совсем ничего. Потому что слесарь или сварщик – звучит гордо, но Кашиным склонностям не отвечает. Он хочет машину, чтобы таксовать. С шаражной корочкой о наличии рабочей профессии в кармане, тут вариантов нет, но сам себе хозяин. Так что – вперёд, за мечтой. Простите, браты, теперь будем редко встречаться. А ежели окажетесь на центральном рынке, спросите Вовчика Каширина, тогда и свидимся.
Мы не удивились. После закидона Спринги ждали чего-то подобного. Я, во всяком случае. Джим расстроился, обещал звонить, а Будде с Эмани откровенно всё равно. Эмани не знает Кашу, он ей не друг. Будда всегда так. Пусто. Пожмёт плечами, нацепит наушники и стучи не стучи – никого нет дома. Смотрю в его светлые равнодушные глаза и понимаю, что некоторые люди молчат только от того, что им нечего сказать. И сразу мысленно отвешиваю себе пощёчину за крамолу. Дура!
«Кашалот плывёт отсюда, за спиной кипит волна», – придумала Спринга про Кашу. Так и вышло. Вот-вот вильнёт хвостом на прощание.
Ночью мы мёрзнем на крыше. Хотели показать Эмани первобытные танцы, да не задалось. Когда набились в лифт и он знакомо дрогнул, скрипнул, натужно потянул нас к небу, вернулось прежнее предвкушение рваного ритма. Но на холодном ветру улетучилось без остатка. Первый снег давно истаял, скоро второй. Мороз хрустит на зубах, дерёт горло. Дышим на ладони, притопываем, не понимаем, зачем мы здесь. Стоим у парапета, слушаем прерывистые сигналы светофора и гул машин на перекрёстке. Думаем каждый своё.
– Давай согрею, – Джим берёт мои руки.
У него тёплые надёжные ладони, но я отстраняюсь. В милом улыбчивом Джиме тоже что-то сдвинулось. Или это я соскальзываю непонятно куда. Но чувствую в нём лажу, почти незаметный изъян в быстрой верхней нотке. На такое легко забить, особенно если подпеваешь. Надо попробовать, отвлечься, передумать.
– Согрей.
Эмани поднимает воротник короткой ветровки. Сводить бы её в секонд за одёжкой потеплее, но я не настолько великодушна. К тому же, она бродяжка с большим опытом, сама выкрутится. А может, устанет мёрзнуть и отчалит в тёплые края, подальше отсюда. Или заболеет пневмонией, беспечно запустит воспаление – и «простите, медицина бессильна». Мечты.
– И чего вас сюда понесло? Ну крыша, ну высоко. Мне ветром кожу с лица сдувает, – жалуется Эмани.
– Это не просто крыша, – говорю, будто она способна понять. – Это наше место.
– Круто, я в восторге.
– Что-то незаметно.
Эмани пропускает колкость и поворачивается к Будде:
– Тут ловить нечего. Пойдём домой.
Домой! Домой, блин!
– И я двину, завтра вставать рано, – Каша салютует, вскидывая кулак, и скрывается в чердачном окошке.
– А вы? – спрашивает Будда.
– Ещё постоим, – отвечает Джим после того, как я отрицательно мотаю головой. Коротко, зло.
Эмани не говорит ничего. Они уходят, не оборачиваясь.
Джим держит мои руки в своих, я поднимаю голову и смотрю в чёрное беззвёздное ничто: «Бог, ты там?»
Тишина.
Правда ветрено, до костей прожигает арктическим холодом. А ведь зима и не началась. Надо было не выделываться и спуститься со всеми. Только не рискнула, побоялась, что не сдержусь и наору на Эмани, а после не смогу бывать у Будды, как раньше. Но ведь уже давно не как раньше.
«Копейки лучше, чем ничего», – так сказал Каша. А я хоть и гордец, но попрошайка – обязательно вернусь к двери своего не золотого, но позолоченного божества. И попрошу у него слово или улыбку. И буду презирать себя за это. Если Джим не станет лекарством, противоядием.
Тогда на задней площадке автобуса с нами произошло нечто особенное, и я хочу это повторить.
Джим целует меня невесомо. Осторожно касается губ и чуть отстраняется, словно сомневаясь. Теперь мой ход. Я не чувствую притяжения, воздух не сжимается, не стискивает нас, но всё равно тянусь навстречу. Мы, наверное, неплохо смотримся со стороны: двое на тёмной крыше, приникшие друг к другу над мерцающими огнями большого города. Только я сейчас должна думать не об этом. Я вообще не должна думать. И стараюсь, честно стараюсь переключиться. Губы у Джима мягкие, чуткие. Его пальцы сжимают мои, скользят к запястьям. Полшага и прижимаюсь к нему. И согреваюсь. И почти не думаю. Почти.
Всё не так.
Мы – не дети на плоту. И если одному больно, то второй не заплачет. И нет вокруг нас никакого моря. Я понимаю это настолько внезапно и остро, что готова закричать. Давиться горестным подвыванием и бежать куда придётся. Но вместо этого лишь отступаю назад и тихо говорю:
– Уже поздно.
Джим не спрашивает – что поздно, для чего поздно, почему поздно. Его тёмные глаза мерцают, как тогда, на концерте. Наш короткий танец на арене случился сто лет назад, в одном из чужих параллельных миров. Но именно он стал точкой отсчёта. Теперь колокольчик в моих волосах не звучит соль-диезом. В них вообще нет колокольчиков.