Бунин, Дзержинский и Я: читать начало книги онлайн

Как же они талантливы душой и сердцем! И те, кто отдает себя людям, и те, кто воспринимает с благодарным счастьем этот труд и талант. Но низвергнуты те и другие в хаос, разруху, нищету…

Об этом Санин и сказал на огромной открытой сцене театра в Вероне, в опере Джордано «Андре Шенье». Прозвучала его мысль горестно и неистово. Рецензенты писали, что великое знание Саниным революции, пережитой на родине, стряхнуло пыль с романтичных постановок великого Джордано. Сам Джордано был потрясен суровым реализмом русского художника.

Верона наградила режиссера золотой медалью «Санину – творцу спектакля». Но хотя в Вероне, под ее «божественным южным небом», как нигде почувствовалось, что Бог подарил людям искусство и театр на радость и счастье» (так или почти так Санин писал своему учителю Станиславскому, лечившемуся на юге Франции) – подоспела пора проститься с Вероной и отправляться на лечение и отдых в Мариенбад.

Глава 25

Красиво угасал сезон в Мариенбаде. Там Санины встретили Леонида Собинова с женой Ниной Ивановной и четырнадцатилетней дочерью Светлашей. Собинов приехал тоже на лечение. Но он приехал из России, новой России, которую Санин теперь знал лишь понаслышке – двенадцать лет в ней не был. Для Саниных эта встреча стала счастьем, везением, удачей: родные русские люди, родная речь и общие воспоминания как лучшее богатство. Москва, университет, где они оба учились, Общество искусства и литературы, где всегда встречались – Собинов тогда учился петь, Санин – ставить спектакли и играть в них. Дом Станиславского, где вечера с музыкой, пением, представлениям, в которых участвовал Санин. Дача в Любимовке, сад, река, гостиная с керосиновой лампой под абажуром, фортепьяно и «очаровательно, молодо и свежо» поет молодой Собинов романс «В тени задумчивого сада…». Собинова всегда будут любить все, знавшие его – такое счастье подарит ему судьба. Он был красив, талантлив и щедр. Санин помнил, что в одном только 1902 году Собинов дал около пятидесяти концертов в пользу нуждающихся студентов. О Собинове писали, что он не был бы великим артистом, дававшим столько счастья, если бы не свойственное ему благожелательство к людям. Стиль его искусства был так благороден, потому что был благороден он сам. Никакими ухищрениями артистической техники не мог бы он выработать в себе такого обаятельнозадушевного голоса, если бы этой задушевности не было у него самого. В созданного им Ленского верили, потому что он и сам был такой: беспечный, любящий, простодушный, доверчивый. Оттого-то, стоило ему появиться на сцене и произнести первую музыкальную фразу, зрители тотчас же влюблялись в его игру, в его голос, но главным образом – в него самого.

Собинов, как и Санин, был неимоверным тружеником. Мог работать по двенадцать часов в сутки, доводя себя до крайней усталости. Его как-то пригласили петь в Киевской опере на украинском языке. Он, коренной ярославец, стал учиться читать и говорить по-украински. Часами сидел над спряжениями глаголов. «Я бачу, ты бачиш, вiн бачить» (видит), – аккуратно записывал он в школьную тетрадку…

– Вы, Сашенька и Леонид Витальевич, не умеете сбрасывать лишнее в трудах и проблемах – вот и говорите теперь о болезнях… – вздыхала Лидия Стахиевна, глядя на совсем еще юную дочку Собинова.

– Лидия Ефстафиевна (так Собинов звал Лидию Стахиевну, вернув ее, как говорил, к русским корням), скажите, дружочек, когда еще, как говорит Саша, «силушка по жилушкам разливается», как не в молодости? Стоит ли ее экономить, ведь сама по себе исчезнет.

– Вот ты, не жалея себя, мотался по гастролям в восемнадцатом и в двадцатом годах, когда я в Большом театре работал и мечтал о твоем голосе.

На Мариенбадской фотографии Санин и Собинов идут по бульвару, где фланируют курортники. Деревья в полной зелени, но осень, видимо, подступает – Санин в демисезонном пальто, оба в шляпах по моде. У Собинова – грудь колесом, он подчеркнуто элегантен, Санин небрежно элегантен. У него в руках кружка с лечебной водой. Лица улыбающиеся, счастливые. Кто знает, о чем они говорили до и после щелчка фотоаппарата, но «птичка вылетела» и оставила нам мгновение жизни.

По вечерам они сидели в недорогих кафе. Санин веселил компанию, рассказывая анекдоты, истории. Они были не первой свежести. Но мимика, голос, жесты! Предстал перед всеми друг Санина Федя Шаляпин в своей первой серьезной роли на оперной сцене. Поет, делает барственный жест польского магната, потом опускается в кресло и… на сцене при публике садится мимо. Хохот, и все же 5 рублей прибавки к жалованью Федя за эту именно роль получает от антрепренера. Не за хохот, а за прекрасное пение. Потом Санин вспоминает старого актера, носившего табакерку из папье-маше с портретом Наполеона на крышке. Ее увидел император Николай I, любивший бывать за кулисами.

– У тебя есть свой император. Отчего чужого носишь? – спрашивает царь актера.

– Не годится здесь быть своему.

– Почему же?..

Санин как актер из анекдота, достает кошелек, держит его, как табакерку, и, перед тем как бы понюхать, стучит двумя пальцами по носу Наполеона. Потом кошелек-табакерку раскрывает, нюхает, чихает и говорит: «Здравия желаю Ваше Императорское Величество!» На внутренней крышке – портрет русского царя.

– Изобразите Каратыгина! – просят дамы.

– Ну сколько можно! – ворчит Александр Акимович.

– Пожалуйста!

Голосом сказителя Санин начинает:

– Во время антракта Николай I подошел к великому Каратыгину. – Голосом царя:

«Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь притворяться кем угодно. Это мне нравится».

«Могу играть и нищих, и царей, Ваше Величество», – в голосе лукавство, в осанке достоинство, в лице – любезность.

«А вот меня, пожалуй, не сыграешь», – вроде бы шутит император.

«Если позволите, сию минуту изображу!» – это с закрытыми глазами, как прыжок в ледяную воду.

«Ну попробуй», – добродушно, но с тайной угрозой и недоверием позволяет царь.

Каратыгин-Санин становится в позу, характерную для Николая I. Обязательно полупрофиль. И царственно говорит Собинову (он – вроде бы Гедеонов, директор императорских театров):

«Послушай, Гедеонов. Распорядись завтра в двенадцать часов выдать Каратыгину двойной оклад».

«Гм-гм… Недурно играешь», – озадаченно поднял брови царь.

На следующий день Каратыгин, отбиваясь от изумленных товарищей по сцене, пересчитывал пачку двойного оклада.

– Но у меня этих денег нет, – под общий хохот заканчивает представление Санин. – А знаешь, почему в вашу Тверь Николай I никогда не ездил?