Бунин, Дзержинский и Я: читать начало книги онлайн

На глазах Санина показались слезы. А Лидия Стахиевна вынесла из соседней комнаты небольшой, в тонком бумажном кружеве цветочный горшок с нежно-розовым гиацинтом.

– Это Тарасовой. Он ей напомнит детство, весну, Пасху. Пусть ей все видится в розовом свете. Она любит гиацинты. Видишь, и я знаю кое-что о советской Анне Карениной.

Лидия Стахиевна поцеловала мужа и проводила за дверь.

– Ну что там? Как? – спрашивала она мужа после спектаклей.

– Тарасова мне понравилась, – говорил он не без обиды на жену, оставившую его в театральном одиночестве. – Есть красота, стать и благородство. Но все немного помпезно, высокопарно. Ну, это если применительно к Художественному, где всегда стремились к мягкой естественности. Знаешь, позавидовал тому, как сделана массовая сцена в картине «Скачки». В хорошем МХАТовском духе. Трибуны, движение на них, щебет дам, все глаза направлены на бег лошадей – это как бы край амфитеатра. Вдруг падение Вронского – общий испуг, потом взгляд на Анну и затем на спину Каренина, уводящего со скачек Анну. Чудо, как хорошо. Нервно, живо, достоверно. И при очень красивых декорациях. Ты знаешь, Лидочка, мне кажется, мы видели Тарасову в фильме по пьесе Островского «Гроза». Она играла Катерину. Не помню, где это было, – в Венеции, Париже или Лондоне. Во всяком случае, итальянцы были в восторге. Они любят эмоции.

– Красивая?

– Ты лучше. Но и она хороша. Особенно глаза, взгляд, что-то трагическое. Иногда строгое. Но очень русское. Она и в горьковской пьесе на месте. Ну, там вообще прекрасный ансамбль: Качалов, Книппер, Хмелев, Болдуман.

– А «Любовь Яровая»? – Лидия Стахиевна улыбнулась.

– Мне кажется, милая Лидуша, зрители не столько пьесу смотрят, сколько спорят о политике. Каждый о своем: революция – страшная полоса препятствий… Знаешь, у этой обласканной советской властью и почитаемой Тарасовой есть сестра, здесь, в Париже. Работает официанткой, а муж – шофер… Стал им. Живут в микроскопической квартирке, а примадонна – в Глинищевском переулке – помнишь его? – в огромном актерском доме с отличными квартирами.

Жаль, ты спектакля не посмотрела. Ты у меня ведь лучший рецензент!

– Я увижусь с Ниной Литовцевой. Она придет ко мне, – тихо сказала Лидия Стахиевна.

«А Вася Качалов?» – хотел спросить Санин о муже Литовцевой и друге их семьи. Но посмотрел на свою измученную болезнью Лиду и ничего не спросил.

Нина Николаевна Литовцева пришла где-то часов в пять. В тот день она была совершенно свободна. Купила странный букет из астр и георгинов – в тон начинавшейся в Париже осени и напоминавший дачные палисадники в Подмосковье.

Лидия Стахиевна сама открыла дверь. Литовцева еле сдержала печальный возглас: перед ней стояла старая, очень больная женщина, дышавшая тяжело, со свистом и хрипом. От былой красавицы остались прекрасные огромные глаза, теперь печальные и измученные.

Они, обняв и целуя друг друга, горько плакали и никак не могли перейти из прихожей в гостиную.

Там топился камин, горели лампы, хотя лучи предвечернего солнца еще достигали стены с картиной Коровина. По-русски сервированный стол виднелся в открытую дверь в столовую.

Наконец они устроились в креслах. И конечно, не могли, ни та, ни другая, сразу заговорить о сокровенном – об уходящей жизни, о пережитом, о прошлом с его лицами, голосами, потерями и счастьем. Легче всего было говорить о гастролях.

Нина Николаевна хвалила Аллу Тарасову, ее талант, красоту, ее дивный голос – «поет не хуже тебя», – сказала своей подруге, осторожно прокладывая мостик в прошлое. Рассказала об успешной московской премьере, на которой было все правительство и сам Сталин, волнение, страх. Ночью звонок: Тарасовой и Хмелеву присвоили звание Народных артистов СССР. Ходили слухи, что Сталин, увидев Тарасову в фильме «Гроза» и в «Анне Карениной», заметил, что она может играть высший свет и деревенскую бабу одинаково убедительно.

«Как жаль, что ты не посмотрела этот спектакль», – хотела сказать Литовцева, но не решилась и перешла к Станиславскому, который обижен на театр, не ладит с Немировичем и все больше занят молодыми студийцами.

– Не понимаю, Лида, отчего здесь прохладно встретили пьесу Горького. В Москве «Враги» имели успех. Мы даже отмечали его дома у Аллы Тарасовой. И мой Василий был в ударе – сидел на полу на белой шкуре медведя и читал, читал стихи без конца. Я боялась, что он потеряет голос и не сможет вечером играть. А Немирович заворчит: «Качалов опять занимался не тем делом».

– Помнишь, такая же история случилась, когда он играл что-то Островского. Накануне мы собрались у вас на даче. И Вася читал стихи, а я пела. Потом я музицировала на фортепиано, а он опять читал. И так до утра.

– А я помню…

– У Саши в альбоме есть фотография: мы все у вас на даче…

– А я помню вашу квартиру в Петербурге, на Екатерининской. Кого только там не было! Москвин, Грибунин, Сулержицкий, Александров, Гречанинов, Кугель, Волынский и, конечно, Чеховы…

Они сидели в креслах, переходили в столовую, ели, опять возвращались в гостиную. Потом уставшая Лидия Стахиевна лежала на диване, а Нина Николаевна сидела у ее ног, поправляла подушки, если начинался приступ кашля. Говорили ворчливо о мужьях, о собственных глупостях, но и о своих талантах, хвалили друг друга, шептались о потаенном.

Нина Николаевна объясняла, где они в Москве теперь живут, сколько раз переезжали, как молодо и весело жили в Камергерском переулке, в каменном старом доме возле театра, превращенном в подобие общежития для актеров. И им, Качаловым, принадлежала бывшая дворницкая, выходящая во двор, где заливали каток или играли в волейбол.

– А потом мы переехали и отяжелели… – Нина Николаевна, задумчиво улыбаясь, гладила руки подруги. – Но все равно вы приедете к нам зимой, чистой, свежей зимой. Тебе это будет полезно…

Лидия Стахиевна прикрыла глаза, словно во сне видела московскую улицу и старинный каменный дом на ней. Мещанский, занесенный летом тополиным пухом, а зимой снегом. Такие бывают в уездных городках, возможно в Старице, или в центре Москвы: с козырьком-кепкой у парадного, с нелепой сонеткой, с крылечком в три ступени, рассохшимися дверями, с низким входом, облепленным крупным, мягким снегом.

– Зачем мы все куда-то переехали? – прошептала она.

Она все чаще оставалась дома. Обычно, чтобы утром унять свист и хрип в груди, требовалось немало времени и усилий. Но выпадали дни, когда она чувствовала себя почти здоровой. Как ни странно, она вполне довольствовалась своим времяпрепровождением. Полюбила сидеть в кресле у окна, наблюдая за парижской улицей. Много читала. Муж был ласков, веселил ее, но испуг в его глазах появлялся все чаще. Оно и понятно – она устала бороться с болезнью.