Бунин, Дзержинский и Я: читать начало книги онлайн

– Мне очень нравится! Похожий был когда-то у мамы, и она очень гордилась им. Ты купил его еще в Париже? Это знаменитая парижская фирма! Санин, я потрясена и пристыжена одновременно – я не подумала о подарке для тебя!

– Ну и слава Богу, – сказал Александр Акимович. – Ты же знаешь, с детства я всем подаркам предпочитал билет в театр! А теперь я могу ходить в театр без билета!

Александр Акимович приготовил еще один сюрприз для супруги (но молчал о нем) – тот самый вишневый альбом, который он, не удержавшись, показал ей в Париже. Теперь он был закончен – на последней странице – их совместный снимок, сделанный уличным фотографом в Бостоне, во время поездки к Кусевицкому. А начинался альбом с раздела «Александр Санин (Шенберг)». Затем следовали «Лидия Мизинова» и «Лидия и Александр Санины». Внимательный созерцатель, перелистывая альбом, обязательно должен был обратить внимание на то, что Александр Акимович и Лидия Стахиевна длительное время до брака вращались в одной и той же среде, среди одних и тех же людей. И как бы сама судьба готовила их встречу. В альбоме помещались не только фотографии, но и отрывки из писем, переписанные размашистым, неэкономным санинским почерком.

На юбилейное тридцатилетие было решено пригласить новых друзей – Юлию и Владимира Гринберг и Михаила Михайловича Фивейского с женой Лидией. Владимир, получив приглашение, робко поинтересовался, как с шампанским. В Америке царил сухой закон, и Санин был вынужден признаться, что пока – никак. Гринберг попросил не беспокоиться и вскоре завез к Саниным пару бутылок шампанского и несколько бутылок красного и белого вина.

С Фивейским Александр Акимович сблизился неожиданно легко. Дирижер и блестящий пианист оказался в Нью-Йорке еще в двадцатые годы, прибыв сюда с оперной труппой Федорова после гастролей в Японии. Певцы и музыканты зарабатывали себе на хлеб кто как мог, пока опять не объединились для постановки оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова». Спектакли «Русской оперы» в зале «Мекка Темпл» Санину так и не удалось посетить из-за занятости в «Метрополитен». Фивейский позвонил сам, прочитав статью Камышникова в «Новом русском слове».

Обе пары пришли с цветами: Фивейские с довольно скромным, но изящным букетом, непривычно сочетавшим в себе полевые цветы и яркие розы. Владимир Гринберг вручил Лидии Стахиевне охапку белых роз. А в подарок Санины получили часы: Александр Акимович – карманные, Лидия Стахиевна – наручные.

Все направились в гостиную, где был накрыт стол для праздничного ужина. Санин достал из ведерка со льдом бутылку шампанского и наполнил бокалы.

– Итак, еще за одно счастливое тридцатилетие! – провозгласил Михаил Михайлович, самовольно присвоивший себе роль тамады.

Санин поднял бокал:

– Друзья мои! Бытует представление, что поэт, вступивший в брак, неминуемо становится прозаиком! Мой личный опыт категорически опровергает, а моя душа энергично протестует против такого рода домыслов и вымыслов. Все наоборот: Лидия Стахиевна, став моей женой, раскрепостила меня, открыта во мне такие духовные и нравственные силы, такое стремление служить русскому искусству, русской музыке, которых я, драматический артист и режиссер, даже не мог предполагать в себе! Она стала не только женой, но и моим лучшим, всепонимающим другом и благодаря своему разностороннему таланту – самым компетентным советчиком и помощником. И с удовольствием сегодня открываю для вас профессиональный секрет: соавтором в большинстве моих лучших постановок. Посредственные же – целиком на моей совести. Хочу пожелать себе: долгих лет тебе, Лидуша. А вам, друзья мои, такого же счастливого семейного долголетия!

Лидия Стахиевна не раз поражалась мужу. Сколько сказано, переговорено за эти годы! А он всякий раз умеет найти слова, которые трогали бы до слез. Санин – награда ей от Бога, только за что?

Глава 19

Служба Санина в Метрополитен-опера складывалась, как ему казалось, довольно удачно. Постановки шли одна за другой, зал аплодировал, рецензенты были благожелательны, называя его режиссуру действенной и творческой. На премьере «Лоэнгрина» он не пожалел, что так долго бился над сценой в первом акте: зрители встретили окончание спектакля бурными и продолжительными аплодисментами. А ключевую сцену критик газеты «The Morning Telegraf» описал так: «…как будто пламя зажигает языческий дух толпы, и она начинает кидаться в разные стороны в состоянии истерики с какими-то бессвязными возгласами. Вагнеровская дикая партитура, его грохочущие духовые инструменты, взвизгивающие струнные, преувеличенно доведенные до наивысшего звукового эффекта, делают эту сцену самой выдающейся во всей опере». А весь спектакль, по мнению газеты, «явился новой концепцией или, вернее, истинной концепцией вагнеровской первой лейтмотивной оперы – так, как она представляется глазами Санина, поставившего ее…».

По такому случаю Санины собрали небольшое «party», как говорят американцы, у себя на 37-й улице. Были Джильи, Серафии, баритон Лоуренс Тиббет, с которым Санин начал репетировать «Императора Джонса» американского композитора Луиса Грюнберга и еще трое актеров из «Метрополитен». И конечно же, Фивейские. Кухня была русская, водка тоже.

Конечно же, газетные похвалы льстили самолюбию Санина, но куда больше радовала стабильная и неплохая, аккуратно выплачиваемая зарплата. Хватало и на довольно безбедную нью-йоркскую жизнь, на содержание парижской квартиры и Екатерины Акимовны. Скрепя сердце Санин ежемесячно шел на почту и отправлял сто долларов известному ему адресату, оплачивая, как он надеялся, и будущий покой Лидуши. Дело шло к окончанию контракта, и Санин начал уже подумывать о том, что было бы неплохо продлить спокойную и благоприятствующую здоровью Лидуши американскую жизнь еще на год-другой. Была еще одна причина, и заключалась она в грандиозном музыкальном проекте Михаила Михайловича.

Фивейский был влюблен в Скрябина настолько, что его супруга не раз говорила Александру Акимовичу, что муж ради Скрябина готов забыть и ее. Михаил Михайлович часто играл Скрябина в концертах, но и этого ему казалось мало. Чтобы пропагандировать идеи великого русского композитора и музыканта, опередившего свою эпоху, он мечтал организовать в Нью-Йорке Скрябинское общество. Ему помогали, но с этой затеей ничего не вышло. Как и с другой, которой Михаилу Михайловичу удалось зажечь не только Санина, но и балетмейстера Михаила Фокина: осуществить грандиозную постановку симфонической поэмы Скрябина «Прометей», соединив в ней все жанры и виды искусства. Александр Акимович даже обсуждал проект с Гатти-Казацца, но все опять уперлось в деньги и осторожность акционеров Метрополитен-опера.

Репетиции «Императора Джонса» шли довольно тяжело и нервно. Санину нужно было вживаться не только в новую для него музыку с ее современными фантастическими ритмами и переходами, передающими и характеры героев, и их галлюцинации, и даже тени и запах джунглей, но и осваивать новые для него пейзажи и антураж. Действие оперы проходит в джунглях на Карибских островах, куда бежал из тюрьмы негр-убийца Брутус Джонс, объявивший себя императором острова, населенного исключительно аборигенами. Все роли, кроме главной, исполнялись черными актерами Метрополитен-опера. Императора исполнял Лоуренс Тиббет. Конечно же, требовались дополнительные репетиции, их давали, но Александр Акимович чувствовал, что администрацию театра его претензии раздражают все сильнее. Однако Санин был уверен, что успех первой американской оперы, – а в нем он не сомневался, – покроет все «грехи»: победителей, дескать, не судят.

Премьера состоялась 7 января 1933 года. Зал был переполнен, присутствовало свыше пятнадцати тысяч зрителей. Все они были потрясены, долгими аплодисментами вызывали участников спектакля на сцену. На следующий день «New York Times» и другие американские газеты вышли с восторженными рецензиями. Отмечалось и то, что американскую оперу поставил русский режиссер. А одна из газет опубликовала восторженный панигирик Санину: «…публика, настоящая публика, а не надоевшая нам пошлая “клака”, на этот раз восторженно и и горячо аплодировала всем участникам этого замечательного спектакля, который явился новым живым уроком и для сцены, и для дирекции “Метрополитен”».

Опера выдержала десять постановок в театре. Ее показывали на гастролях в Сан-Франциско в ноябре 1933 года, но уже без Санина. Похоже, дирекция газет не читала. За месяц до окончания срока контракта ему было сообщено, что продлевать его администрация не собирается.

Александр Акимович бросился к Гатти-Казацца, напомнил ему об успехах у публики, у американской критики. Директор молча выслушал, но был непреклонен. Тогда Санин сказал о том, что в Нью-Йорке его больная жена как бы обрела второе дыхание и что ей, по мнению лечащего врача, нужен еще год, чтобы закрепить успех. Гатти-Казацца сказал «нет».

– Вы у себя в Европе оцениваете успех спектакля по аплодисментам публики и газетным статьям. Имеете право. Но здесь при хороших голосах и дирижере и при сносной постановке я приглашу «клакеров» и зал будет неистовствовать. При желании смогу обеспечить и нужные отзывы в печати.

Вы замечательный режиссер, господин Санин. Приглашая вас, я и сам надеялся, что вы, выдающийся мастер, поможете изменить сложившийся менталитет американской публики, заставите ее понять, чем отличается хорошая постановка со звездами, от плохой с ними же. К сожалению, не получилось…

Мы платим вам хорошие деньги, куда больше, чем любому другому режиссеру, кассовая же выручка от ваших спектаклей и от прежних остается практически на одном и том же уровне. А мои акционеры умеют хорошо считать. В том числе и деньги, которые платят мне.

В тот вечер он вошел к Фивейским эдаким наигранным бодрячком. Но, увидев Лидию Яковлевну и Михаила Михайловича, который, как всегда, вышел ему навстречу, еле сдержался, чтобы не разрыдаться:

– Друзья мои, самые близкие мои друзья, посочувствуйте! Сегодня прогнали меня из «Метрополитен». Не поверите, я, по сути, на коленях стоял перед Гатти-Казацца, умоляя его оставить меня еще на один сезон! Плакал перед ним. Не помогло – прогнали…

Он вкратце передал разговор с Гатти-Казацца. На что Михаил Михайлович сказал:

– Вас не прогнали. Вы просто отработали свой срок. Все дело в том, что опера в Америке по-прежнему остается роскошью. И публика в театре – одна и та же, за исключением приезжих, погоду не делающих. А потому, что им ни показывай, аншлага не будет. Вы не обратили внимание, что в истории Метрополитен-опера ни одному режиссеру как не было, так и нет места?

Это было хотя и слабое, но утешение. Лидии Стахиевне Санин решил не говорить о том, что упрашивал Гатти-Казацца продлить контракт. Тем более что с ней он никогда не обсуждал своих намерений остаться в Нью-Йорке еще на сезон. Жена была хорошо осведомлена, что его приглашает театр «Колон» в Буэнос-Айресе, ждут в Риме. Что он нарасхват.

Так и вышло. На пристани «Френч Лайн» Саниных провожали Гринберги с годовалой Лидочкой на руках и букетом роз, а также Фивейские. Немного опоздав, приехал и Камышников.

– Жаль-жаль, что вы уезжаете, – сказал он, обнимая Санина. – Еще немного, и вы приучили бы американских снобов к хорошим оперным постановкам. Завидую аргентинцам и итальянцам, которые вас ждут. Надеюсь, хоть на гастроли к нам будете заглядывать.