Бунин, Дзержинский и Я: читать начало книги онлайн

После долгого перерыва со спокойным любопытством читала написанное о ней. Перечитала «Чайку», хотя знала ее почти наизусть. И снова не пожелала себя узнать в целеустремленной Нине Заречной. Канва же событий не нова – женская судьба давно получила от Бога эту шаблонную метку: «женщина, брошенная с ребенком». Здесь Антон Павлович ее не пожалел… В рассказе «Ариадна» он многое угадал, оттого и был рассказ ей всегда неприятен. В одном из писем Чехову она дала понять, что узнает себя в несимпатичном портрете героини. Но зачем было так стараться: не будут же на нем, как на портрете Дориана Грея, уродливо и страшно отражаться ее проступки и дурной характер?

Она и сейчас готова была поспорить с милым ее душе автором. Конечно, не с дифирамбами ей: «…была она дивно красива, ласкова, разговорчива, весела, проста в обращении, и душевный склад ее отличался богатством оттенков». Но ее раздражали в герое «Ариадны» флегматичность, привязанность к тихим занятиям, удочка в руке, корзинка для грибов, гуляние по аллеям сада. Многие говорили о флегматичности, неподвижности самого Чехова. Кто-то обмолвился, что у него было много свободного времени и он скучал. Слова «скука» и «праздность» весьма частые в его обиходе: «я злился и скучал», «в случае скуки камо пойду», «жениться я не прочь, становится скучно», «хочу быть праздным». О себе в 39 лет сказал: «Я теперь подобен заштатному городу, в котором застой дел полнейший». Не раз она его звала то на Кавказ, то в Париж, то в Швейцарию, даже в Москву – всего-то из Мелехова.

И потом с обидой упрекала, что его не сдвинешь с места, что он любит, чтобы другие приложили усилия к делу. «Придите к нам, хорошая Лика, и спойте. Нет возле меня человека, который разогнал бы мою скуку». Вот так! Увеселение с доставкой на дом!

Не умел он безумствовать, делать ошибки, увлекаться, страдать. А она считала, что мужчине положено быть таким. Тогда и не придется упрекать женщину в холодности, непоэтичности, в неумении быть страстной.

Сейчас, спустя годы, ей представлялось, что их многолетний, мучительный роман оброс житейской прозой, увяз в мелочах, никуда не двигался, ничем не одушевлялся… А может, он прав? Были они ослабевшим, опустившимся поколением неврастеников, нытиков и кисляев? Ох уж это слово – «кисляй», «киснуть», «скисла»! Не слово, а эпоха! Странно, что оно не прозвучало в «Чайке». Было бы весьма уместным…

Могла его сказать и Маша в «Трех сестрах»… Но нет, в пьесе упомянуто другое: зеленый пояс на розовом платье как пример безвкусицы. Гардероб «милой Лики» стал литературной добычей. Она любила зеленые и желтые ленты. Над этим пристрастием смеялись, сплетничали. И он тоже сплетничал.

Как жаль, что у нее не хватило смелости однажды сказать ему: «Пожалуйста, не пишите обо мне. Мы дружим, привязаны друг к другу. Оставьте нашу дружбу свободной от подсматривания и наблюдений. Я – не подручный материал… Это больно. Особенно если ты не идеал».

В конце концов он признался: «Наружность ее я знал хорошо и ценил по достоинству, но ее душевный, нравственный мир, ум, миросозерцание, частые перемены в настроении, ее ненавидящие глаза, высокомерие, начитанность, которою она иногда поражала меня… все это было мне неизвестно и непонятно. Когда в своих столкновениях с нею я пытался определить, что она за человек, то моя психология не шла больше таких определений, как взбалмошная, несерьезная, несчастный характер, бабья логика – и для меня… этого было совершенно достаточно».

Но случалось так, что одних «признаний» оказывалось недостаточно. Приходилось оправдываться, объясняться. Иногда и «убивать» себя – конечно, в литературном произведении. Как бы наказывать за совершенный грех.

Так было в истории с первой невестой Антона Павловича.

Все друзья-приятели женились. Антон Павлович – шафер на трех свадьбах. Поветрие любви и жизненного устройства. «Нужно жениться. Если мне не найдут невесты – застрелюсь!» – то ли в шутку, то ли всерьез сказал он. Невестой стала подруга Маши Чеховой. Они учились вместе на женских курсах Герье. В свой день рождения – 17 января, – провожая девушку домой, Антон Павлович сделал ей предложение. «Хочу из огня да в полымя. Благословите жениться!» – просит он друга. Но не прошло и месяца, и он сообщает тому же другу: «С невестой разошелся окончательно. Вернее, она со мной разошлась. Но я револьвера не купил и дневник не стал писать». Она оставила красивого, тогда еще здорового, остроумного молодого человека. Восходящую звезду русской литературы.

Он написал в отместку рассказ «Тина». Даря напечатанное актрисе Каратыгиной, оставил автограф: «С живого списано». Списано было с красавицы с черными очами, темпераментной, эмансипированной, своевольной, своенравной Дуни Эфрос, дочери богатого адвоката, потомственного почетного гражданина Москвы. Трудно сказать, в чем заключался конфликт. Быть может, в том, что Дуня не хотела принять православие, или в том, что Чехова отталкивали устои старобуржуазной семьи невесты, или бесконечные ссоры и примирения, длившиеся полтора года, хотя решено было разойтись через месяц. Он понимал, что несхожесть характеров, мировосприятия, даже при сильном чувстве к экзотической Риве-Хаве (так называли Дуню Эфрос в кругу друзей Маши Чеховой), ни к чему хорошему не привели бы в их совместной жизни. Но отказ невесты ранил его самолюбие. «Я очень самолюбив», – не единожды говорил Чехов о себе.

Припомнилась его игра в слова о женитьбе: «не создан для обязанностей и священного долга», «оттого, что я женюсь, писать лучше не стану», «счастья, которое продолжается изо дня в день, я не выдержу», «жениться невозможно, потому что жены дарят мужьям ночные туфли».

На Дуне Эфрос он хотел жениться. Она ему отказала. Рассказ о героине с чертами Эфрос получился столь злым и ядовитым, что автора осудили близкие и знакомые. Родная сестра была возмущена и продолжала демонстративно дружить с Эфрос…

Лидия Стахиевна еще в Берлине купила книжку фельетонов некоего Жаботинского. И обнаружила, по ее мнению, верное замечание: мол, Чехов по сути своей был наблюдатель, не ведавший ни жалости, ни гнева и не любивший ничего, кроме красоты «вишневого сада», поэтому, мол, еврейские фигуры написаны им с обычным правдивым безразличием.

– Не знаешь, что выбрать, – проворчала Лидия Стахиевна, – «правдивое безразличие» или запоздалое чувство вины, извинение. Как и в истории с Потапенко, он боялся, что тот узнает себя в Тригорине, как в истории с Левитаном, смешной и милой художницей Кувшинниковой, толстым актером Ленским, так и в случае с Эфрос Антон Павлович доказывал, что его невеста не имеет отношения к героине «Тины».

Только передо мной не посчитал нужным оправдаться. Легкая добыча. И… перед Книппер. Но она, правда, не мелькнула ни в одном сюжете.

Зато он дарил ей роли. И среди них, как дивный цветок, обольстительную Машу в «Трех сестрах».

Глава 35

Женщина, подводя итоги, думает прежде всего о жизни сердца. Редко о карьере в общественном, художническом или научном служении. Есть еще «служение» детям, надежда видеть их особо одаренными. Это бесконечный труд души, с обидами, надеждами, несовпадениями. Но следует заметить, большинство знаменитых детей делятся своими лаврами только с матерью, к ее ногам кладут их. И лучшего итога быть не может.

У Лидии Стахиевны сложилась своя судьба, в которой не было цельности, но было многообразие. Она могла вспоминать лица, характеры и поступки тех, кто встретился на жизненном пути, кто любил ее, звал в жены или был нежен и терпелив в дружбе, кто щедро делился своим божественным даром: Шаляпин, Собинов, Мамонтов, Левитан, Качалов, Станиславский, Фигнер, Эберли, Шехтель… Сейчас она может позволить себе погрузиться в тот мир, в котором, за давностью его, можно перебирать, встряхивать, как жемчужные горошины, воспоминания. В них лишь одно лицо являлось ей особняком – лицо Чехова. И она вновь и вновь задавалась тем же вопросом: почему он выбрал не ее, свою долгую, ласковую привязанность?

Из всей кипы писем она особенно любила два письма Чехова. Помнила их наизусть. В одном, присланном из Ялты осенью, за три года до его женитьбы, были знаковые слова: об «актрисочках», о «просьбах, которые остаются всегда без удовлетворения», о женитьбе. Почувствовать бы ей это тогда!

«Милая Лика! Вы легки на помине. Здесь концертируют Шаляпин и С. Рожанский, мы вчера ужинали и говорили о Вас. Если бы Вы знали, как я обрадовался Вашему письму! Вы жестокосердечная, Вы толстая, Вам не понять этой моей радости. Да, я в Ялте и буду жить здесь, пока не выпадет снег. Из Москвы не хотелось уезжать, очень не хотелось, но нужно было уезжать, так как я все еще пребываю в незаконной связи с бациллами – и рассказы о том, будто я пополнел и даже потолстел, это пустая басня. И то, что я женюсь, тоже басня, пущенная в свет Вами. Вы знаете, что я никогда не женюсь без Вашего позволения. Вы в этом уверены, но все же пускаете разные слухи – вероятно, по логике старого охотника, который сам не стреляет из ружья и другим не дает, а только ворчит и кряхтит, лежа на печке. Нет, милая Лика, нет! Без Вашего позволения я не женюсь, и, прежде чем жениться, я еще покажу Вам кузькину мать, извините за выражение. Вот приезжайте-ка в Ялту!

Буду с нетерпением ожидать от Вас письма и карточки, где Вы, как пишете, похожи на старую ведьму. Пришлите, милая Лика, дайте мне возможность увидеть Вас хоть на карточке. Увы, я не принадлежу к числу «моих друзей» и все мои просьбы, обращенные к Вам, всегда оставались без удовлетворения. Своей фотографии послать Вам не могу, так как у меня ее нет и не скоро будет. Я не снимаюсь.

Несмотря на строгое запрещение, в январе, должно быть, я уеду в Москву дня на три, иначе я повешусь от тоски. Значит, увидимся? Тогда привезите мне 2–3 галстука, я заплачу Вам.

Из Москвы я поеду во Францию или Италию. У Немировича и Станиславского очень интересный театр. Прекрасные актрисочки. Если бы я остался еще немного, то потерял бы голову. Чем старше я становлюсь, тем чаще и полнее бьется во мне пульс жизни. Намотайте это себе на ус. Но не бойтесь, я не стану огорчать «моих друзей» и не осмелюсь на то, на что они осмеливались так успешно.

Еще раз повторяю: Ваше письмо меня очень, очень порадовало, и я боюсь, что Вы не поверите этому и не скоро ответите мне. Клянусь Вам, Лика, что без Вас мне скучно.

Оставайтесь счастливы, здоровы и в самом деле делайте успехи. Вчера за ужином Вас хвалили как певицу. И я был рад. Храни Вас Бог.

Ваш А. Чехов».

После славного осеннего он пишет ей весеннее письмо. И осень, и весна превосходны в Ялте. Разве не так?