Бунин, Дзержинский и Я: читать начало книги онлайн

– Грустная история… Но кто может упрекнуть жену Нижинского за способ, который она избрала сохранить его для себя?.. – возмутилась Лидия Стахиевна.

– Мы не должны повторить ошибку Нижинских. И я думаю, у нас несколько другой случай. Когда лечили Нижинского, прояснились некоторые детали, важные для медицины. Он был робким, апатичным, малоразвитым. В эмоциях не адекватен. Улыбался, когда ему говорили, например, о смерти отца. Не по его психическим силам оказались слава, непростая женитьба, требования Дягилева. Нет, мы имеем другой случай. Здоровый, сильный человек устал. Ему кажется, что он ни на что не способен. Неврастения, но глубокая.

И она поняла, что клин надо вышибать клином. Никогда она ему не говорила – забудь об опере, отдохни. Наоборот, сообщала обо всем интересном, тормошила его: выздоравливай, тебя ждут в Барселоне, Милане, Риме. Подумай: в Риме! Ты там еще не был, ты всех удивишь. А я хочу у фонтанов постоять… В Милане ты снова будешь сидеть в своем любимом угловом кафе около аптеки, если стать лицом к театру Ла Скала, а спиной к Леонардо да Винчи – оно будет слева. Ты всегда говорил: «Это моя любимая “дыра”, сколько я тут просидел, ставя в “Скале” “Хованщину”, “Бориса Годунова”, сколько пролил пота и сколько взамен вместил жидкости!» Ты выздоровеешь, и мы пойдем в эту твою «дыру» в Милане.

Он улыбнулся, и это было началом медленного выздоровления. И тогда она ему сказала, что его приглашают в родную Москву, чтобы поставить фильм «Война и мир». Советское правительство перевело на его имя 500 долларов специально на лечение. Она говорила о «Войне и мире» и боялась, что он убежит из клиники. Санин этого не сделал только потому, что у него еще не было сил.

Позже на семейном совете решено было отправить его долечиваться в санаторий в Вогезах. Он хорохорился, говорил, что приехал лечиться «от здоровья».

Но если совсем серьезно, то считал, что, «во-первых, случилось Божье чудо – от болезни и следа не осталось», и, во-вторых, «Лидуша моя бесценная, ангел и спаситель мой, буквально заклавшая себя из-за меня, все время от меня не отходила и таки отстояла свой “Верден”».

Он сравнил вахту жены у своей постели с победными боями французов у крепости Верден.

Глава 27

Вспомнив эти строки из письма Санина дочери Ермоловой, Лидия Стахиевна улыбнулась усталой, но какой-то победительной улыбкой. И тотчас таившаяся где-то на периферии, в тайниках, в «задних мыслях» та единственная, время от времени выплывавшая мысль опять овладела сознанием: «Я бы выходила и Чехова. В крайнем случае, продлила бы ему жизнь». Мысль появилась не вдруг и не оттого, что дата памяти – тридцать лет, как его нет, а потому, что мучилась все эти годы несвершенностью дела, которое могло быть осуществлено.

В Москве Чехову нельзя было жить: «Пока ехал на Сахалин и обратно, чувствовал себя вполне здоровым, теперь же дома происходит во мне черт знает что. Голова побаливает, лень во всем теле, скорая утомляемость, равнодушие, перебои сердца». В Мелехово донимали гости, разрушали режим, «помогали» забыть, что болен. Она, словно Антон Павлович еще жив, записывала в книжечку: «Можжевеловая роща в Форосе, дышать по 2 часа в день. Утром на лодке далеко в море – дышать. Гимнастика для груди. Нутряной жир с медом. Никаких частых переездов: из Москвы в Петербург, в Богимово, на Луку, в Мелехово, в Венецию (вода, сырость не показаны грудным больным), Австрию, Берлин, Ялту. Одно-два места. Постоянных. С комфортом для сосудов, без инфекций, сквозняков, простуд». Жутким был календарь его переездов: декабрь – из Ялты в Москву; январь – премьера и чествование, стресс и усталость; февраль – из Москвы в Ялту; апрель – болезнь, кашель – климат Ялты, считает он, этому способствует. Май – из Ялты в Москву. Простудился. Тяжелый плеврит. Июнь – из Москвы в Берлин, Баденвейлер. Жара неимоверная. Июль – умер в Баденвейлере.

И при всем этом: прошла премьера «Вишневого сада» без особого успеха. Чествование утомило. Последнюю пьесу писал торопливо, театр подгонял, а сам болел, стал кашлять, ослабел. Жена жаловалась на «одиночество и никому не нужное существование», но, молодая, здоровая, в бальном платье, возбужденная, ездила с Немировичем на концерты. Его же возила на писательский ужин, вела под руку, худого, со впалой грудью, с лицом серо-зеленого цвета, ветхого, отстраненного. Доктор Шуровский советовал ехать на кумыс. И он поехал. И был результат: «Я на кумысе жил хорошо, даже прибавил в весе, а здесь, в Ялте, опять захирел, стал кашлять и… даже поплевал кровью». Книппер будет говорить, что Антону Павловичу нравилась природа в Аксенове, на кумысе. Нравились длинные тени по степи, фырканье лошадей в табуне, река и санаторий, который стоял в дубовом лесу. Но пришлось за подушками ездить, и кумыс Антону Павловичу надоел… Сбежали. На следующий год на кумыс не поехали. Не повезли дышать сухой степью и пить целебное молоко. Он не просил, понимая, что скучное дело – сопровождать в жаркое захолустье больного.

«Я бы поехала. Повезла. Заставила. Пусть оправдала бы карикатуру на себя в одном из его писем: стала бы крикливой, упрямой бабой в халате, драла бы за уши мальчишек, которые мешали бы его отдыху. Сидела бы у постели, грела ноги, вливала бы в него этот кумыс и год, и два, и три. Сколько надо… И выбивала бы из него дурацкую мысль, что, если послать больного интеллигента в степь и заставить его там жить с мыслями о болезни, письмах, газетах, развлечениях, то он ничего не будет испытывать, кроме злобы. Просто интеллигент не должен быть флегмой!»

Лидия Стахиевна медленно, как бы устав, закрыла записную книжку, а память все ловила разрозненные отголоски прошлого.

Глава 28

В конце лета 1937 года, когда парижане стали возвращаться с дач, курортов и деревень, среди русских эмигрантов прошел слух, что в Париж на гастроли едет Художественный театр. Санин взволновался, ждал, горел от нетерпения увидеть знакомые лица, услышать со сцены родную речь, готовился все принять, хотя понимал, что в полемику ввяжется обязательно. Хотелось узнать о жизни в Советской России из первых рук и уст…

Волновали его всякие мелочи: по-прежнему ли нетерпелив и требователен Станиславский на репетициях и может десять раз заставить актера повторять реплику «Дайте мне чашку чаю», чтобы чувствовались в ней барство и светскость? Так же ли сдержан и покоен Немирович в работе с самым бестолковым актером. Санина радовали слухи, что МХТ ставит много классики, но репетиции «Талантов и поклонников» Станиславский по нездоровью вел у себя дома в Леонтьевском переулке – и это огорчало. Зато «Мертвые души», говорят, покорили публику. И именно в этом спектакле была, на зависть теперь «оперному» Санину, лучшая массовая сцена в репертуаре театра. В картине губернского бала Станиславский добился непрерывного движения и единого дыхания. Говорили, что приедет Ольга Книппер, Василий Качалов, Нина Литовцева, дорогая подруга Лидочки, новая звезда Алла Тарасова. Но не будет друга гимназических лет, артиста МХТ с самых первых дней 1898 года Васеньки Лужского, не будет Володи Грибунина, мужа Пашенной, которая играла «Электру» в спектакле, поставленном Саниным в Малом театре. Их нет больше на этом свете.

– Лидочка, ты знаешь, как расширился и разбогател Художественный? – спрашивал он жену, которой каждый день приносил новости о предстоящих гастролях и гастролерах. – Представь себе, у них теперь, кроме основной сцены, есть филиал в бывшем театре Корша в Богословском переулке. А там ведь уникальная акустика, уютные уборные для актеров, совершенно особый уклад. А на Тверской, 22 организована Оперно-драматическая студия. В этом доме огромный зал с зеркалами, золотая лепнина. Помнишь, как нам пришлось мыкаться по разным адресам и арендам. Вот вам и Советская власть, ее отношение к культуре!

– Я видела афишу, Саша. Странный репертуар, по-моему. Они привезли «Врагов» Горького, какого-то Тренева. С трудом сообразила, что Любовь Яровая – это имя и фамилия героини. Не смейся. Но звучно, что-то о ярости говорит. И – ничего себе! – поставили «Анну Каренину»!

– Инсценировка романа. Но согласись, идея замечательная. Как раньше никому не пришло в голову исполнить такой сюжет?

– Но сыграть Каренину… Это огромный риск для актрисы. Хорошо бы увидеть, – как-то странно сказала Лидия Стахиевна.

Глава 29

Оставаясь одна, Лидия Стахиевна грустно думала: что же они Чехова не привезли? Но она не могла при этом с уверенностью сказать, что хотела бы увидеть на сцене и как бы снова пережить собственную давнюю жизнь, особенно «Чайку», с канувшими в Лету разговорами вокруг пьесы.

Если сознаться честно, она никого не хотела видеть, не только потому, что постарела, подурнела и была больна. У нее всегда было ощущение, что с МХТ связаны все ее несчастья. Провал «Чайки» в Петербурге был предзнаменованием будущих бед. Она помнила ту жуткую премьеру: странный гул в зале, смех, ропот, враждебное, неприятное возмущение, свист, хохот публики, тонкие усмешки и реплики: «Выскочка, таганрогский провинциал, зазнался, пора урезонить…» Конечно, смеялись над автором и пьесой. Но и ей хотелось спрятаться, исчезнуть. Так много было разговоров о ее романе с Потапенко, так искали сходство с ней в Нине Заречной и с Потапенко в Треплеве, что ей казалось, что вся она со своей жизнью выставлена на осмеяние. Знали бы, где она спряталась в театральном полумраке, показывали бы пальцем, оглядывались. Еще один сюжет для небольшого рассказа: дама, попавшая в пьесу известного беллетриста…

А ведь Немирович защитил ее однажды, сказав безапелляционно: «Назвали девушку, якобы послужившую моделью для Нины Заречной, приятельницу сестры Антона Павловича. Но и здесь черты сходства случайны. Таких девушек в те времена было так много…» Вот именно!

И сколько бы Санин ни звал ее на новые удивительные трактовки – бытовые или экзистенциальные, – она не хотела смотреть «Чайку».

Глава 30

Санин заехал за ней вечером, чтобы отправиться в театр. Лидия Стахиевна была не одета.

– Хаосенька, милый, что же ты?

– Я не поеду. Не хочу никого видеть.

Он онемел. Он не мог что-либо сказать. Бедный! Он ждал радости, воспоминаний, объятий, дружеских слов, счастливых слез – пятнадцать лет они не были в России!