Бунин, Дзержинский и Я: читать начало книги онлайн

Две подруги. Одна все же обрела свою личную жизнь и даже имя вернула – стала Лидией, как нарекли при крещении. Другая же потеряла личную жизнь навсегда.

Как всякий одинокий человек, Маша Чехова искала дружества, теплой привязанности. С Ольгой Книппер она познакомилась на спектакле знаменитой «Чайки». Дружба складывалась сама собой, легко; непринужденно. Весной пригласила в Мелехово, конечно, с позволения брата, которому Книппер очень понравилась в спектакле «Царь Федор». Запомнился ее звонкий голос и смех в тихой усадьбе. После этой весны брат Антон начал переписываться с Ольгой. Она была предприимчива и энергична, как знаменитое течение у немцев в искусстве.

Предложила Антону Павловичу встретиться в Новороссийске, когда он из Таганрога, куда ездил по делам, отправится к себе в Ялту. Так оно и случилось. Они были только вдвоем. Море. Сильно, но тихо идущий пароход, луна, сбросившая свою золотую лестницу с высоты в воду. Россыпь звезд, ее белое платье… В Ялте они встречались каждый день и много гуляли.

Знала это Маша или нет, но только в Москве Ольга стала ее самой близкой и лучшей подругой. Это дружество глубоко поселилось в Машином сердце. Они бывали в театрах, клубах, ночевали то у Чеховых, то у Ольги. В редком письме к брату сестра не упоминала имени подруги, это была ее личная жизнь, овеянная человеческой привязанностью, любовью, каким-то собственническим радостным чувством.

И вдруг странное письмо, то ли юмор очередной, то ли намек. «Врач посылает меня на кумыс. Но “ехать одному” скучно, жить на кумысе скучно, а везти с собой кого-нибудь было бы эгоистично и потому неприятно. Женился бы, да нет при мне документа, все в Ялте в столе».

Через день телеграмма:

«Милая мама, благословите, женюсь. Все останется по-старому. Уезжаю на кумыс. Адрес: Аксенове, Самаро-Златоустовской. Здоровье лучше. Антон».

Она написала брату: «Хожу я все и думаю, думаю без конца. Мысли у меня толкают одна другую. Так мне жутко, что ты вдруг женат! Конечно, я знала, что Оля рано или поздно сделается для тебя близким человеком, но факт, что ты повенчан, как-то сразу взбудоражил все мое существо, заставил думать и о тебе, и о себе, и о наших будущих отношениях с Олей. И вдруг они изменятся к худшему, как я этого боюсь… Я чувствую себя одинокой более, чем когда-либо. Ты не думай, тут нет никакой с моей стороны злобы или чего-нибудь подобного, нет, я люблю тебя еще больше, чем прежде, и желаю тебе от всей души хорошего, и Олю тоже, хотя и не знаю, как у нас с ней будет, и теперь пока не могу отдать себе отчета в своем чувстве к ней. Я немного сердита на нее, почему она мне ровно ничего не сказала, что будет свадьба, не могло же это случиться экспромтом. Знаешь, Антоша, я очень грущу, и настроение плохое… Видеть хочу только вас, и никого больше, а между тем все у всех на глазах, уйти некуда…»

После смерти брата она посвятит себя сохранению памяти о нем. «Строитель Сольнес», как в шутку звали ее дома, снова проявит свою страсть к созиданию. Получив от Ялтинского военно-революционного комитета Охранную грамоту, документ, положивший начало организации Дома-музея А.П. Чехова, Маша будет счастлива, а когда в 1926 году музей передадут Государственной библиотеке СССР им. В.И. Ленина, будет повторять: «Теперь я спокойна». Но одиночество, совершенное одиночество подступало все ближе – схоронила мать, умер брат Иван, застрелился его сын Володя. Остались только она и брат Михаил, писавший ей: «Моя милая одинокая сирота… Мы оба уже стары, но нас крепко связует наше общее детство и равенство характеров». Он просил ее собрать силы для «новой жизни». Собственно, она уже ею жила, и труды ее были частью этой жизни.

В Ялте в 1927 году – землетрясение. Мария Павловна вела экскурсию. Начали прогибаться потолки, дом затрещал, запрыгал, лампы описывали круги, посыпалась штукатурка. Все посетители упали на пол. Бледная как полотно Маша упрямо стояла в дверях дома брата Антона. И было ясно, что если дом разрушится, она этого не переживет. Дом был для нее всем. Одинокая, бездетная, она относилась к нему как к живому существу. Так думал Михаил Павлович, сидя с ней в доме той страшной ночью.

«Две старые совы – я и Миша».

Уцелело тогда лишь то, что было выстроено, как и дом Чехова, из цельных глыб камня.

Куприн писал, любя ее, что думает о ней часто-часто. Рад, что она позволяет ему это. И еще: «Вы помните, Бодлер как-то сказал, что каждый раз, когда он встречает чистую, изящную женщину с нежной душой, ему хочется носить ее на руках и плакать от умиления. Нечто подобное я всегда испытывал к Вам».

В жизни, кроме матери, ее никто не носил на руках. В смерти ее гроб несла огромная толпа, чествуя ее справедливо, но коллективно.

Ее подруга Лика Мизинова не узнает – умрет раньше, – что в день похорон Маши одна хорошая певица в Москве в Брюсовском переулке будет стоять у рояля и петь два часа в память об ушедшей. И споет романс, который пела Лика Мизинова в доме у Маши для ее брата Антона Чехова:

Стихи были положены на музыку Мусоргского, любимого композитора Санина…

Глава 24

Летом тридцать четвертого года, после трудного сезона в Риме – Санин поставил здесь десять спектаклей – Лидия Стахиевна и Александр Акимович прибыли в Верону. Жара, небо чистейшей синевы без облаков, в дневные часы город, сраженный зноем, засыпает, но вечером в огнях и звуках музыки веселится. На открытой сцене в огромном, на двадцать тысяч мест, театре «Арена» Санин ставил знаменитейшую оперу Джордано «Андре Шенье». Она обошла все сцены мира, и в ее постановке сложились свои традиционные приемы и трактовки.

– Я покажу «Андре Шенье» иначе, – говорил Санин жене в душный и жаркий полдень, когда веронцы сладко спали, завесившись кисеей от мух.

– Ты хочешь нарушить традицию?

– Господи, ну что такое традиция? Это трафарет, над которым работали в большинстве случаев талантливые люди и в котором много прекрасных для своего времени зерен. Оживить их можно, только перебрав всходы и отсеяв плевелы. На Андре Шенье смотрели всегда как на молодого романтического героя, воспевшего начало Великой французской революции, а потом во имя истины отступившего от нее. И в опере Джордано превалирует романтический взгляд на героя.

Это Пушкин об Андре Шенье. Разве не романтично?

– Романтично. Только у Пушкина, Лидок, Шенье говорит и другое:

Я скажу в своей постановке о горе и жестокости, которые обрушивают на людей общественные катаклизмы и идеологические дрязги.

– Тебе напомнят, что ты из России, где произошла революция. И взгляд твой субъективен.

– Я ее видел и ощутил на себе…

Он хорошо помнил толпы народа на улицах, выстрелы, аресты, пустые дома, очереди за хлебом, беспризорных детей, все и все сдвинулось с места, куда-то ехало, перебиралось, пряталось. Красный цвет – основной. Санин с ужасом смотрит на квитанцию с цифрой подоходного налога, с тем же ужасом – на цену вязанки дров, на самого себя, скалывающего лед на Арбате вместе с другими жильцами по разнарядке домового комитета. Кое-кто из театралов его узнавал и спрашивал: «Как поживаете, Александр Акимович?» Не скажешь «голодаю», как-то стыдно – все недоедали. Правда, после постановки «Посадника» в Малом театре, имевшей огромный успех, паек ему увеличили. И все равно приходилось продавать вещи или Лидины драгоценности, но только те, которые дарил ей он, а не семейные, доставшиеся от бабушки. Что и говорить, жизнь была сложной, унылой и непредсказуемой. Спасали работа, театр. И признание. Призвание и признание. Вспомнилось, как он стоит перед актерами – бледными, замерзшими, полуголодными – и гипнотизирует их своим напором, страстью: «Да, на дворе революция, и жизнь тяжела, в стране голод, разруха, холод и театр не должен жалеть себя для своих тоже голодных и плохо одетых зрителей. Не должен жалеть для них ярких красок, цветов, песен. И особенно обязаны быть прекрасны и изящны актрисы». На каждой репетиции он провозглашал: «Забыть голод, забыть, что кишки трещат, забыть, что не во что одеться!»

И актеры забывали. И великие, как Остужев, и скромные, с ролью в одну фразу, – играли поэтичный, праздничный, великолепный спектакль Лопе де Веги. Горели, словно пронизанные солнцем, декорации К. Юона. Звучали неаполитанские песни струнного оркестра, и зал влюблялся в красавицу актрису Веру Шухмину, игравшую капризную, гордую графиню Диану.

А молодые актеры, мечтающие о карьере режиссера, в который раз станут говорить, что если быть режиссером, то только таким, как Санин.

А режиссер, «кричащий, хохочущий, плачущий, не стесняющийся воспитанных умников, не боящийся прослыть дикарем, наделенный богатой фантазией и темпераментом, нарушавший академическую тишину во имя трепета, молодости и жизни», придет вечером в свою холодную и полутемную квартиру, где все сильнее кашляет жена и рецепты врача лежат на столе, потому что нет лекарств, и грустно станет думать о судьбе людей в зале и на сцене.