Брайан немного помолчал, обдумывая ответ.
– Как бы тебе объяснить… – мягко сказал он. – Ты стала для меня воплощением всех смутных образов, зреющих в моем воображении, когда я представляю себе ту или другую картину. И тогда мне кажется, что в мире существуют две Летиции. С одной из них я стою сейчас на мосту в осеннем парке. Она словно послана мне свыше, вдохновляя меня на то, чего я бы никогда не смог добиться до встречи с ней. Другая же создана той, первой, и… и мной. Она живет, чувствует, привлекает, удивляется, смеется, любит и ненавидит… на моих фотографиях. И я боюсь, что, если я слишком сближусь с настоящей Летицией, то другая просто развеется и перестанет существовать. Ей просто не останется места. Как это странно, правда?
Я ничего не ответила. Я поняла, что он, как и всегда, догадался, что именно я хотела узнать. И я получила свой ответ. Он считает, что, если слишком сблизиться со мной, то я потеряю для него всякую возвышенность, всякую сакральность. Я перестану быть для него интригой, загадкой, камнем с множеством граней, которые ему хочется узнавать. Он овладеет мной, а Летиция, которая вдохновляет его, должна быть свободной. Я могла продолжать быть его моделью, но лишь до тех пор, пока была недосягаема для него. А он был в большей степени творцом, а лишь затем мужчиной. Он мог побороть свои желания, но не расстаться с источником своего вдохновения.
Черт возьми, лучше бы я ревновала его к другим женщинам! В конце концов, это то, с чем можно справиться. В этой битве можно было победить. Но ревновать Брайана к собственному призрачному двойнику, который восстал из его фотографий и стал существовать независимо от меня, и, более того, стал моим противником… Это было уж слишком. Я готова была рвать и метать, однако воевать против самой себя не могла.
Глава 15
Эта фотосессия произошла полностью по моей инициативе.
Мы с Брайаном находились в его студии. В студии, которая размещалась в его небольшой квартирке на шестом этаже, расположенной в не самом респектабельном районе Нижнего Ист-Сайда. Он работал там до того времени, пока еще не скопил достаточно средств на аренду отдельного помещения. Для этой цели была выделена самая большая комната в квартире, хотя большой она была разве что в сравнении. Сейчас Брайан практически не работал там, поэтому помещение превратилось в что-то среднее между его рабочим кабинетом и складом экипировки. И вот, я оказалась в его святая святых.
Оказавшись в его квартире, мы сразу же проследовали в студию. Рассказала ли мне эта комната что-то новое о своем владельце? Не слишком много. Однако мне бросилось в глаза, что здесь, в отличии от содержащейся в образцовом порядке «Студии Брайана Тернера» (судя по всему, не без помощи Марты), господствовал так называемый творческий хаос. Все его старые камеры, штативы и остальные оборудования были свалены в углу комнаты. Большая часть его рабочего стола была занята знававшем лучшие времена цветным принтером. Вся остальная его площадь была занята разбросанными в беспорядке фотографиями и листками бумаги. К стене было приставлено множество скрученных в трубочку и перевязанных резинкой плакатов различных расцветок, которые служили фоном.
Брайан стоял и регулировал положение ламп, чтоб свет их падал не прямо на меня, а оставляя немного в полумраке, создавая причудливую игру света и тени. Сама же я в этот момент лежала на широкой кровати, которую Брайан перенес из своей комнаты и установил у дальней стены. Уверена, ему пришлось достаточно потрудиться, освобождая это пространство от сваленных там принадлежностей. Зато теперь студия являла собой пусть и не образцовое, но вполне подходящее место для осуществления моей задумки. А талант Брайана довершит остальное. Если мы доведем дело до конца.
Сама же я была одета лишь в полупрозрачный длинный пеньюар телесного цвета на тонких бретелях. Я расслабленно раскинулась на атласных простынях, мои волосы блестящей волной разметались по подушке, а мои затуманенные глаза смотрели на Брайана.
Что ж, здесь следует сделать небольшое отступление и объяснить, что предшествовало этому. Я с самого начала отдавала себе отчет в том, что эта фотосессия – вызов для нас обоих. Она была той решающей чертой, преступив которую, все не могло остаться таким, как прежде. На этот раз все должно было решиться – слишком большого накала достигло напряжение между нами, и ему нужно было дать выход. На этом месте наша связь или станет настолько крепкой, глубокой и интимной, что мы уже не сможем сопротивляться ее притяжению, или она сама по себе разорвется и исчезнет, не получив должного развития. Мы оба знали это. И сознательно на это пошли.
Как я уже сказала, это была исключительно моя идея. В последнее время я чувствовала, что, когда я позировала Брайана, он начинает терять прежнее воодушевление, терять былой запал. Все реже и реже ему приходили на ум новые блестящие идеи – казалось, мы уже перепробовали все, что возможно. Все больше и больше он исчерпывал казавшийся бездонным запас своей фантазии, и это делало его все более угрюмым и замкнутым. Он отчаянно нуждался в чем-то новом.
Но, как я подозревала, на самом деле причиной этого было совсем не отсутствие свежих помыслов, а нарастающая неопределенность наших взаимоотношений. Как мы могли поддерживать прежнюю глубокую связь, как могли довериться друг другу, если все наше общение стало цепью недопониманий и недомолвок? Так дальше не могло продолжаться. Мы должны были к чему-то прийти. Он понимал это, но, сжав зубы, упорно отказывался признавать. Не описать словами, как же это упрямство выводило меня из себя.
И тогда я сделала свой ход. Он нуждался в новом поле для творчества, в неизведанной стезе, в которой он еще не пробовал своих сил и способностей. И тогда я предложила ему показать меня с другой стороны – с той, которая была ему еще незнакома – со стороны чувственности, соблазнительности, откровенности, смеси наивной невинности и пробудившейся страсти. Я хотела, чтоб он показал меня в амплуа женщины, впервые вкусившей сладость любви и все еще пребывавшей во власти этого чувства. Это должно было быть новое открытие для себя собственного тела, познания плотской любви и наслаждения ей. Не знаю, хватило бы у меня когда-либо смелости сделать такой шаг, если бы я не знала – если не предпринять что-нибудь решительное, все кончено.
Признаюсь, что к этой мысли я пришла не сама – меня натолкнула на нее та самая картина «Венеры Урбинской» итальянского художника Тициана, которую я увидела в его книге в нашу самую первую встречу с Брайаном, когда все и началось. Не зря же она попалась тогда мне на глаза. Разумеется, я не собиралась позировать в столь откровенном амплуа, как изображенная на картине женщина, однако она навела меня на идею подобной фотосессии. Объединение нравственной чистоты и целомудрия с волнующей эротикой – бьюсь об заклад, это не могло не взволновать Брайана, да и меня саму. К тому же, как я уже упоминала, по одной из версий для этой картины Тициану позировала его таинственная возлюбленная и его муза, вдохновившая его не на одну картину. Я находила это в достаточной мере символичным и романтичным, чтоб набраться смелости предложить это Брайану.
Конечно, Брайан прекрасно знал, к чему я шла. Он совершенно ясно понимал, что это была прямая провокация с моей стороны. Но, помимо этого, я также знала, что подобные мысли закрадывались и к нему в голову, однако он их никогда не озвучивал, боясь смутить и отпугнуть меня. Я же сама предложила ему то, в чем он нуждался. Я предоставила ему показать себе в совершенном новом образе, который был ему до этого незнаком. Разве он не говорил с жаром, что стремиться к тому, чтоб отобразить все мои грани? Что ж, я давала ему возможность раскрыть самую сокровенную, самую интимную, самую глубинную мою сторону. Разве мог он не принять этот вызов, разве мог отказаться опробовать свои таланты на столь новой и притягательной территории? О, я достаточно хорошо его понимала, и верно сделала ставку. Он стремился к тому, чтоб его фотографии были не просто красивы – они должны были быть произведениями искусства, а я предложила ему подойти к этому близко, как никогда. Я бросила ему перчатку, и теперь он должен был решить, подобрать ли ее.
Устоять против такого соблазна было невозможно. Если он и понимал, что я загнала его в ловушку, однако отказаться было выше его сил. Мужчина и творец в нем наконец соединились друг с другом, ведь оба они впервые хотели одного и того же.
И вот, мы здесь, где никто не мог бы нас побеспокоить и отвлечь, и где я могла полностью расслабиться и чувствовать себе комфортно. Но могла ли я расслабиться перед этим мужчиной, который сводил меня с ума, лежа в его постели в одном шелковом пеньюаре, тонкая ткань которого более подчеркивала, чем скрывала, все изгибы моей фигуры?
Брайан поднял камеру.
– Ты готова? – тихо спросил он. – Может, тебе нужно еще несколько минут?
– В этом нет необходимости, – ответила я недрогнувшим голосом. – Я готова начинать.
В этот раз мне не требовалось притворяться уверенной. Я чувствовала себя смелой, раскованной и неотразимой, как никогда. Я позировала Брайану уже далеко не в первый раз, так что не испытывала ни тени смущения и прекрасно знала, как себя вести. Я понимала, как соблазнительно выгляжу в своей полупрозрачной облегающей сорочке. Я намеренно выбрала ее такой длинной – в намеке на обнаженность сквозит больше сексуальности, чем в самой обнаженности. Мои волосы были слегка завиты и широкими волнами рассыпались по обнаженным плечам и рукам. Я видела глаза Брайана, видела, как он смотрит на меня, и знала – сейчас ситуация полностью в моих руках, я командую этой съемкой, я задаю всему тон. Никогда еще он не был настолько в моей власти, как сейчас. И я наслаждалась каждой секундой этой власти.
Мы начали. Я вжилась в образ еще до первого щелчка фотоаппарата. Я сама удивилась тому, насколько легко получилось у меня это сделать. В голове вихрем пронеслись сцены из романтических фильмов, в которых главные героини просыпаются утром среди разметавшихся простыней, в красивом белье, со спутанными волосами и легкой победной полуулыбкой при воспоминании о буйстве предыдущей ночи… Но нет. Это все не то, что мне требовалось.
Я тщательно продумала образ, который собиралась воплотить. Это должна была быть женщина, до того жившая в неведении относительно ощущений, которое способно испытать ее собственное тело. Ей неведомы были радости любви, она не знала ничего о настоящем чувстве. Она не ощущала себя цельной, испытывала томящую пустоту, жаждала заполнить каждую клеточку своего тела любовью. Я хотела передать эту неуловимую метаморфозу познания собственного тела, его возможностей и желаний… Я пыталась показать тот едва заметный, зажегшийся во взгляде огонь, когда она впервые открывает неведомое доселе удовольствие, узнает себя с другой стороны, воссоединяет свое тело и душу. Я постаралась вспомнить, как отзывалось мое собственное тело на незнакомые ранее прикосновения Грега в тот злосчастный вечер несколько лет тому назад, и воссоздать эти ощущения. Но, нет, ему уже давно не было место в моих мыслях. К тому же, этого недостаточно. Мне нужно было передать больше, гораздо больше…
Я продумала все заранее. Не увлечься. Никакого чрезмерного откровения. Ни оттенка пошлости. Ни намека на явное соблазнение. Это была съемка не о сексе, а о чувстве. О познании. Об открытии. Мне оставалось лишь надеяться, что это поможет и нам с Брайаном открыть для себя что-то новое друг в друге, что послужило бы нам толчком.
Я четко следовала своей стратегии. Ни одного прямого взгляда на Брайана. Лишь изредка, поправляя волосы, я бросала на него мимолетный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Однако вскоре я настолько сосредоточилась на собственном теле, трепетных ощущениях и переживаниях, что и забыла, с какой целью все это было затеяно. Как и всегда, перед камерой Брайана я, словно по мановению волшебной палочки, без труда погружалась в нужное мне состояние. Я никогда еще так хорошо не чувствовала собственного тела, как сейчас. Мягкий изгиб бедра, очертания перекинутой через разметанные простыни ноги, вздымающаяся в глубоком вырезе пеньюара белизна груди. Умиротворенный блеск в глазах, тонкая блуждающая улыбка на блестевших прозрачным блеском губах, непринужденно-расслабленное положение тела, которое действительно ощущалось сейчас совсем по-другому. И, словно пытаясь увериться, что оно все еще принадлежит мне, я проводила пальцами по плечам, легко скользила по бедру, сминая тонкую ткань, едва уловимо прикасалась к груди… Мое тело вдруг стало мне бесконечно дорого, словно драгоценный сосуд, и я до краев наполнилась любовью к нему. И эта любовь проглядывалась в каждом моем движении – плавном, уверенном, чувственном. Я торжествовала. У меня все получалось.
– Ну что, все в порядке? – обратилась я к Брайану небрежным голосом, слегка повернувшись к нему. За все это время он не сказал мне почти ни слова, и я даже начала тревожиться. – Я все делаю правильно?
– Да. Да, все…потрясающе, – я видела, как буквально только что его глаза прожигали меня насквозь, но, стоило мне взглянуть на него, и он тут же отвел их в сторону. Голос его оставался все таким же ровным, несмотря на то, что я прекрасно видела, как он взволнован. Черт бы его побрал!
– Ты справляешься прекрасно, Летиция, – тихо продолжил он, все так же глядя куда-то в левый угол кровати. – Мне не хотелось даже прерывать тебя, чтоб ненароком не вывести из этого состояния. Ты не нуждаешься в моих поправлениях. Вот только, тебе лучше немного подвинуть голову в сторону, иначе из-за тени я не могу с точностью передать выражения твоих глаз. А я должен это сделать. Я хочу запечатлеть каждую деталь.
Он легким шагом подошел ко мне, присел на край кровати, прикоснулся пальцами к моему лицу и немного повернул в сторону подбородок, чтоб на меня лучше падал свет. Что ж, он вполне мог просто сказать мне это. Если он так и намерен оставаться холодной глыбой льда, которая даже не удостаивает меня взгляда, пусть бы и не прикасался ко мне, черт возьми.