– Что, прямо в таком виде? – лукаво спросила я, справившись с собой.
– Мне безразлично, в каком виде ты будешь. Я хочу запечатлеть тебя в этот момент. Такой, какой я вижу тебя сейчас, когда я познал тебя, Летти, тебя всю – внутри и снаружи, когда между нами не осталось никаких границ. Ты позволишь мне это?
– Я к твоему распоряжению, – сказала я и отбросила одеяло в сторону.
Кажется, я могла торжествовать победу. И, непременно, так бы и сделала, если бы внутри меня не разгоралось пламя любви.
***
Наш роман развивался крайне бурно. Долго сдерживаемые эмоции, которые наконец-то обрели выход, теперь кипели и переплескивали через край. Теперь, когда мы открылись друг другу, мы не стеснялись давать волю скопившемуся напряжению. Все невысказанные слова, затаенные обиды, желанные ощущения, подавленные чувства в стремительном темпе наверстывали упущенное, сменяя друг друга так быстро, что мы не успевали приспосабливаться к их резким скачкам. Теперь, когда все барьеры были сметены, мы могли свободно высказывать все, о чем молчали с момента нашего знакомства. Наши непростые характеры никак не могли приноровиться друг к другу, и кривая развития наших взаимоотношений скакала с огромными интервалами – от острой необходимости друг в друге, ласке и пожаре страсти до обиды, раздражения и неприятия.
По началу мы никак не могли насытиться друг другом, словно уже отчаявшиеся когда-либо увидеть воду путники в самом сердце пустыне, вдруг набредшие на живительный оазис. Затем разбегались по своим квартирам, каждый снедаемый своими собственными сомнениями и переживаниями, возвращаясь к привычному одиночеству и обдумывая, стоит ли продолжать эти запутанные отношения или, раньше или позже, но они обречены на смерть? Стоит ли игра свеч? К чему приведет этот сумасшедший танец страстей? Но мы ничего не могли с собой поделать, и лишь отдавались потоку чувств, взявших верх над всякими доводами разума. Мы скучали друг за другом, нас неудержимо влекло друг к другу, мы стали зависимы, как от героина, и одновременно нас пугала эта странная и неопределенная связь. Тем не менее, мы снова и снова сходились, занимались любовью, пытались приспособиться к нашим непонятным отношениям, не понимали друг друга, ссорились, обижались, обещали, что больше никогда друг с другом не встретимся, однако срывались через несколько дней, и все начиналось с начала.
Дело в том, что я по-прежнему не могла быть полностью уверена в подлинности чувств, которые Брайан испытывал ко мне, как бы мне этого не хотелось. Часто во время наших разговоров меня не оставляло ощущение, что телом он был со мной, мыслями же – где-то далеко, за теми пределами, где мне не было места. Что бы я не делала, как бы не боролась, но никак не могла завладеть им безраздельно. Бесспорно, я смогла занять огромное место в жизни Брайана, но часть его по-прежнему была для меня закрыта на толстый железный засов. У меня недоставало сил, чтоб охватить весь его необъятный мир, так что все, что мне оставалось, это довольствоваться отведенной мне территорией. Но я не могла примириться с таким положением вещей, яростно заявляя о своих правах на большее.
И пусть Брайан не прекращал шептать мне о том, что я красивая, особенная, неповторимая, и пусть я упивалась этими словами, однако вскоре они стали больше пугать меня, чем радовать. Мне все казалось, что они были обращены не ко мне, а к тому совершенному, волшебному образу Летиции, который был создан его особым, глубинным виденьем меня. Я не могла обрести покоя, ревнуя этого мужчину к собственной тени.
Мои сомнения только подкреплялись тем, что после нашей с Брайаном первой ночи все его страхи касательно того, что его восприятие меня безвозвратно измениться, развеялись без следа. Что ж, теперь он действительно смотрел на меня по-новому – и это только еще больше разожгло его. Теперь, когда я была обнажена перед ним духовно и физически, Брайан словно обрел второе дыхание. Теперь он знал каждый изгиб моего тела, понимал каждое стремление сердца, предугадывал каждый оттенок чувства, каждую мысль, каждый порыв. Между нами рухнули последние преграды. Я была в безраздельной его власти, он чувствовал каждое изменение во мне так остро и тонко, как не мог до этого. Теперь я позировала ему гораздо чаще, чем раньше, ведь мы оставались вместе не только днем, но и ночью, не только в его студии и на улицах Нью Йорка, где вокруг нас постоянно сновали чужие лица, но и в его личных стенах, отгороженные от всех, принадлежавшие только друг другу. Он не мог насытиться мной. Теперь я могла быть спокойна. Никто не смог бы заменить ему меня.
И все же я не могла быть спокойна, как и не могла безраздельно отдаваться разгорающемуся во мне чувству. Потому что Брайан не был полностью моим. Он был во власти моего двойника, отпечатанного цветными красками на глянцевой бумаге. На них я была для него гораздо более живой, осязаемой и реальной, нежели в настоящей жизни. Они были его стремлением, целью и смыслом. Когда я ловила на себе его взгляд, мне все казалось, что я буквально вижу, как в его голове зреют новые образы, которые он жаждал запечатлеть.
Меня это сводило с ума. Я боялась, ужасно боялась, что лишь эти фотографии удерживают Брайана рядом со мной. Такой человек, как он, нуждался в творчестве, в душевном удовлетворении своего призвания, а я служила источником его вдохновения. Но нужна ли была ему я сама? И, сколько бы я не уговаривала себя, что вдохновлять его может только любовь ко мне, однако все было тщетно. Я все более настойчиво требовала от него доказательств любви, однако, услышав их, уже через несколько минут находила поводы для ее опровержения. Я выходила из себя, злилась и отказывалась позировать ему, хоть бы как мне этого ни хотелось. Брайан в таких случаях тоже терял терпение, ведь его невыразимо раздражало, когда что-то мешало ему воплотить в жизнь задуманную идею. Он рассерженно заявлял, что я слишком все драматизирую, выискивая проблему там, где ее нет и в помине. Как по мне, то он прекрасно понимал, в чем моя проблема, но намеренно игнорировал ее, что еще больше меня злило. Не сдерживая чувств, я кричала на него, метала вещи, хлопала дверями и давала себе слово забыть даже его имя.
Когда я оставалась наедине с собой, то настойчиво уверяла себя, что все мои отношения с Брайаном – не более, чем досадная цепь ошибок, прискорбное стечение обстоятельств, начатая мною невинная игра, которая вдруг вышла из-под контроля, фантазия о большой любви, которой я слишком увлеклась. Лучше было заканчивать с этим, пока наши гонки друг за другом не зашли слишком далеко. Иногда мне действительно удавалось убедить себя в этом, и тогда я некоторое время чувствовала себя освободившейся и умиротворенной. Все эти безумные любовные качели были чрезвычайно выматывающими, оставляя меня глубоко опустошенной. Раз и навсегда разорвав эти узы, я могла бы спокойно жить дальше. Проведя некоторое время без Брайана, мне уже казалось, что все это мне приснилось, настолько стремительной, странной и невероятной казалась мне наша история. Да, без него все было намного проще…
А потом меня настигал дикий страх. Я вдруг понимала, что без Брайана я просто не представляю, что делать дальше, как будто весь смысл заключался теперь только в нем. Да, конечно, моя жизнь без него была гораздо спокойнее, но… Разве это была жизнь? Он вытащил меня из скучной рутины, раскрасил мою серую реальность, вдохнул в меня жизнь, вырвал из пучины апатии, в которой я почти утонула, и подарил мне новый мир. Он создал новую Летицию – уверенную в себе, в своей красоте и неподражаемости, соблазнительную, притягивающую взгляд, очаровывающую… ту, которой я всегда хотела быть, ту, которой я была в своих фантазиях.
Наши взаимоотношения не были такими, о которых я читала в книгах или смотрела в фильмах, как бы мне того ни хотелось. Я не была уверена как в его чувствах, так и в своих собственных. Да и что я знала о настоящих чувствах, я, приукрашивающая и преображающая все в своих фантазиях, видевшая все в том свете, в котором мне хотелось? Тем не менее, он перевернул мой мир с ног на голову. Я знала, что никогда и ни с кем я не испытаю ничего подобного. Никто не сможет пробудить во мне те чувства, которые бурлили во мне перед объективом его фотокамеры, перед его взглядом, в его руках, в его постели. Ни от чьих самых жарких ласк я не получу того наслаждения, которое доставляет мне легкое прикосновение его пальцев к моему лицу. И ни от чьего голоса мое сердце так не забьется, как от его тихих слов: «Ты совершенно потрясающая, Летиция. Я не знаю, что я сделал, чтоб встретить тебя, но наверняка это что-то очень хорошее…».
После очередной размолвки я, внутренне проклиная себя за это, каждый раз с нетерпением ждала его звонка, а, если он не перезванивал достаточно долго, то на меня накатывал такой безумный страх потерять его, что к горлу подступала тошнота, а все тело покрывалось липким потом. Я не могла работать, не могла читать, не могла спать, мечась на подушках, – все мои мысли крутились только вокруг него. Я не выдерживала и звонила ему сама, и сбивчиво говорила, что я вспылила, что я совершенно потеряла голову и сейчас сама не могу понять, почему так разозлилась. Мне было наплевать, кто из нас был неправ и теряла ли я достоинство, потому что мои чувства в то время полностью заглушали здравый смысл. И, если я и невольно позволяла ему почувствовать мою слабость, то и награждена была в достаточной степени. Брайан никогда не мог долго обижаться не меня, даже если я и перегибала палку. Он лишь вздыхал с облегчением, говорил, что все это его вина, что он слишком сильно давит на меня, и что он хочет только, чтоб я была рядом с ним. Лед между нами мгновенно таял, и мы по многу раз просили прощения, бросаясь друг к другу в объятия с удвоенной страстью и любя друг друга так отчаянно и неистово, словно объявили скорую гибель всего живого на земле.
***
Но я понимала, что так не может длиться вечно. Конечно, в нашем кипении страстей была своя манящая притягательность и добавляющий остроты накал. Но долго ли мы сможем удержаться на этом? Таким двум характерам со сложным противоречием чувств было сложно уживаться вместе, и сейчас мы не могли делать это по-другому. Мы открывали друг другу свои сложные и запутанные чувства так, как умели, и вместе старались их распутать. Но что будет, если мы не справимся? Я понимала, что после жаркого огня остается лишь горстка остывшего пепла. Однажды мы снова разойдемся, он не перезвонит, а я не наступлю на горло своей гордости. И на этом все закончиться.
Мы встречались, как правило, в его квартире или студии, в которой я стала появляться довольно часто уже не в качестве просто одной из клиенток Брайана, к вящему неодобрению Марты, которая предпочитала быть здесь полноправной хозяйкой. А, возможно, у нее были и более личные причины недолюбливать меня, тщательно скрывая свои неприязненные чувства за натянутой улыбкой на бледных губах. Или она считала, что я не замечаю взгляды, которые она украдкой бросает на него? Что ж, если она за столько времени не добилась от него внимания, то сейчас ей тем более не на что было рассчитывать. Но, честно говоря, мне было наплевать. Она была мне не соперница, и я не собиралась даже тратить силы на то, чтоб зацепить ее каким-то невинным комментарием.
У меня находились более серьезные причины для забот. Разумеется, Брайан фотографировал не только меня, ведь ему нужно было зарабатывать на жизнь. Клиентов у него хватало, и теперь он стал работать гораздо больше, ведь и так с начала нашей встречи упустил достаточно заказов. А он не мог себе этого позволить, ведь рассчитывал только на себя самого. Так что вокруг него сейчас вилось куда большее количество девушек, чем мне бы хотелось, и мне приходилось, скрепя зубы, мириться с этим.
Иногда я приходила в студию, чтоб понаблюдать за его работой. Мне было крайне любопытно увидеть, с каким чувством он работает, когда ему позируют другие, сверкает ли в его глазах такой же неподкупный интерес и запал? Однако в этом вопросе Брайан был непреклонен, чем немало удивил меня: он не допускал меня к своей работе ни на шаг. Это имело для него какое-то сакральное значение, и он всегда четко разделял свои отношения со мной и рабочую деятельность с другими. Он заходил в студию со своими клиентами, и дверь решительного захлопывалась перед моим носом, оставляя меня в неведении. Наверняка Марте это доставляло немало удовольствия.
– Ты должна понять, Летти, – пытался он успокоить меня, мягко, но непреклонно. – Так же, как я никогда бы не допустил посторонних глаз и лишних комментариев, когда я фотографирую тебя, так же я не могу позволить и тебе присутствовать во время съемок с другими людьми. Наш с тобой мир особенный, поэтому любое чужое присутствие было бы словно осквернением той связи, которая возникает между нами. Но, когда я фотографирую других, я должен полностью сосредоточиться на них, сконцентрировать все свое внимание, постараться понять их. Это мое обязательство. И я не могу допустить никаких отвлекающих факторов, даже если это ты, Летти. Особенно, – он сделал ударение на этом слове, – если это ты. Моя работа и ты – это два отдельных мира, и я ни в коем случае не хочу их смешивать. Я надеюсь, ты будешь это уважать.
И, хоть как бы я не злилась от того, что время от времени Брайан безраздельно отдает свое внимание другим людям, другим женщинам, однако мне совсем не хотелось казаться истеричной ревнивицей, которая преследует своего мужчину, так что я перестала донимать его. К тому же, разве Брайан не давал ясно понять, что я занимаю особое место в его жизни, разве не выделил меня среди всех? Но, несмотря на это, мы по-прежнему не внесли никакой ясности в противоречивое хитросплетение наших взаимоотношений, и я по-прежнему не знала, в каком статусе мы пребываем. Наше будущее казалось все таким же неопределенным.
Сама же я так и продолжала работать в редакции, потому как со всеми крутыми поворотами моей жизни, которые произошли с появлением в ней Брайана, мои надежды о модельной карьере так и остались висящими в воздухе. И, ко всему прочему, на то имелась еще одна причина, из-за которой я и медлила, не решаясь решительно приступить к осуществлению своих планов.
Я понимала, что возможный успех на этом поприще привел бы меня к неизбежному разрыву с Брайаном. Мы никогда этого не обсуждали, и он никогда даже намеком не наводил меня на эту мысль, но все и так было предельно ясно. Если я действительно всерьез займусь модельным бизнесом, у меня не останется ни времени, ни желания, ни внутренних ресурсов для того, что было для него столь важно. А, как не крути, разве не фотографии составляли сердцевину наших с ним взаимоотношений? Для Брайана делить меня с множеством других фотографов было бы равнозначно тому, что ко мне каждый день прикасались бы тысячи чужих мужских рук, после чего я возвращалась бы к нему. Конечно, мне хотелось бы верить, что наша душевная связь выдержала бы это испытание и перестала бы строится на наших общих фантазиях, порождающих фотографии. Но, даже если бы мои надежды оправдались, отношения наши стали бы гораздо более сложными, а, видит бог, они и без того были в достаточной мере запутанными. Наверное, некоторое время мы бы еще сопротивлялись, стараясь делать вид, что все в порядке, и в нашем мире по-прежнему существуем только мы вдвоем. Но призраки всех, кому я позировала, незримыми тенями встали бы между нами, и вскоре для Брайана это стало бы невыносимым. Разве он не говорил, что ему претит всякая неестественность, наигранность, фальшивость, которые стали бы моими постоянными спутниками, если бы я ступила на тот путь? И тогда вся наша история, зажегшаяся так ярко, болезненно и необратимо сошла бы на нет. Пусть я действительно часто приукрашивала действительность, но я достаточно хорошо знала Брайана, чтоб не питать в этом отношении радужных фантазий. Так готова ли я была потерять его еще до того, как даже не успела сполна насладиться столь сильно, столь неожиданно, столь страстно ворвавшимися в мою жизнь чувствами?
Что ж, по этой причине я все еще продолжала работать в редакции, и это обстоятельство все больше и больше угнетало меня. Каждое утро, приходя на работу, я все сильнее падала духом. Никогда еще она не представлялась мне в столь мрачном свете. Обрывки недавних надежд тяжелыми тучами витали надо мной, неустанно напоминая о себе. Я задыхалась, чувствуя, как мои легкие отравляет скука, склоки и монотонная рутина этого места. Я заражалась его пропитанной пылью и бумагами угнетающей атмосферой, как чумой. После ощущения небывалой свободы и эйфории, которую я испытывала с Брайаном, это место словно накидывало на меня железные цепи, тяжело сковывая по рукам и ногам. Меня сверх меры раздражала каждая буква, написанная мной, каждое слово, обращенное ко мне, каждое предложение, которое мне приходилось произносить самым любезным тоном. Мне была противна каждая минута, проведенная здесь, и каждую минуту я стремилась вырваться отсюда и никогда больше не возвращаться. Когда Брайан встречал меня после работы, я была мрачная, как туча, и выжатая, как губка. Даже радость от встречи с ним не могла развеять моего настроения.
– Не понимаю, почему ты продолжаешь там работать, если это настолько изматывает тебя? – не выдержал он, глядя однажды на мое безучастное лицо и поглаживая меня по волосам. Мы находились в его квартире, где я дольше обычного ждала его со студии, что тоже не способствовало улучшению моего настроения. – Ты закончила колледж с отличием, так что вполне могла бы попробовать устроиться в другие компании, которые пришлись бы тебе больше по душе.
Меня разозлило то, каким легко исполнимым ему это казалось. Ну разумеется, он ведь давно нашел себя, так что ему казалось, что и для других это не представляет никакой сложности.
– Не так-то это просто, Брайан, – угрюмо сказала я. – Во-первых, я не окончила магистратуру, поэтому вряд ли буду «нарасхват», как ты себе это представляешь. Во-вторых, чтоб поступить на магистратуру, мне нужно накопить денег, чтоб не быть кругом обязанной родителям. А, в-третьих, какая разница, это место или какое-то другое, которое будет отличается только другой локализацией. Ничего от этого не измениться. Я все так же буду писать про ничего не значащие события, которые увлекают мысли людей лишь на несколько минут в перерыве между ленчем и походом за покупками. Все это навевает на меня тоску. Это не для меня, Брайан.
– Почему же ты вообще изучала журналистику? – недоуменно спросил он.