Она судорожно вздохнула, пытаясь взять себя в руки.
– Послушай, милая… Ты постоянном мечтала о чем-то, чего у тебя не было, стремилась к недосягаемому, была недовольна и не удовлетворена всем, что получала. Когда-то это было простительно – ты была совсем ребенком. Но что движет тобой сейчас? На что ты рассчитываешь, на что надеешься? Я просто не могу тебя понять. Летти, этот путь в никуда становиться опасным. Мы с папой ведь не всегда будем рядом, чтоб поддержать тебя, когда ты соскользнешь с него.
– Меня не нужно поддерживать, мама. Я больше не соскользну. Наконец-то я стою на ногах ровно, как никогда, – твердо ответила я. Сейчас я все ей расскажу, и она, конечно же, сразу поймет меня, поймет, как мелочны все эти вещи, о которых она так печется, по сравнению с тем, что я обрела.
И я рассказала ей все – о том, что переехала к Брайану, что мы теперь живем вместе и у нас все прекрасно. Я молилась, чтоб мой голос мог передать хотя бы частичку того счастья, которое я испытывала, чтоб мама знала – обо мне совсем не нужно беспокоится.
– Погоди, Брайан – это тот фотограф, о котором ты упоминала? – в ее голосе скользило неприкрытое удивление. – Но ты так редко говорила мне о нем… Только то, что ты несколько раз была его моделью и ему нравилось, как ты позируешь… Не могу понять, откуда это вдруг взялось? Откуда такая великая любовь за столь короткий срок?
– А откуда вообще берется любовь? – я просто не знала, как облечь в слова то, что испытывала, чтоб она поняла меня. – Боже мой, мам, это ведь не официальный документ, в котором вы договариваетесь о сотрудничестве на взаимовыгодных условиях. Это не четко оговоренный промежуток времени, на протяжении которого вы хорошо узнаете о плюсах и минус друг друга, о сходствах и различиях, а только потом приходите к выводу, влюбляться вам или нет. Да, быть может, все это произошло слишком резко, слишком неожиданно, но…
– Я знаю, что такое любовь, Летиция, – резко перебила она меня. – Не забывай, что и я читала те же книги, что и ты. И, боюсь, что твои представления о любви во многом формировались на книжных страницах. Но это не всегда правда, Летти… Иногда можно принять желаемое за действительное, попытавшись перенести на подходящий объект уже вынашиваемые в себе чувства, ждущие своего часа. Ты уверена, что любишь Брайана, а не просто хочешь любить? – она повысила голос, потому что я собиралась бурно протестовать. – Летиция, ты моя дочь и, уж поверь мне, я была бы больше всех рада, если бы ты обрела то, к чему стремится твоя душа. Неужели ты думаешь, что я против твоего счастья? Но именно потому, что ты моя дочь, и я знаю тебя лучше кого-либо другого, я и не могу не переживать за тебя. Все эти резкие скачки, нежданно возникшая любовь, переезд и ни малейшего волнения о реальных проблемах… Прости, детка, но все это напоминает лишь сильное увлечение, которое заставляет забыть о всем и вся. А когда оно пройдет, ты оглянешься и поймешь, что отдала всю себя и принесла в жертву свое будущее ради мимолетного наваждения.
Я была поражена и оскорблена до глубины души. Мамины слова оскверняли то чувство, которое было мне столь дорого, порочили его важность и ценность. Я с надеждой обратилась за поддержкой к отцу, но и он был явно недоволен моим решением и с больно задевшей меня прохладцей отнесся ко всем моим словам о Брайане. В конце концов, они с мамой сошлись на том, что не будут вмешиваться. Как не крути, но я уже взрослая и могу сама отвечать за свои поступки. Это звучало так, словно они сделали все, что было в их силах, и теперь оставляли меня один на один с моим ошибочным выбором. И с его последствиями.
Конечно, если бы я постаралась получше подобрать слова, если бы смогла поделиться хоть малой толикой того, что испытываю сейчас, они бы меня поняли. Но я не стала больше предпринимать попыток их убедить. Слова слишком опошляли и оскорбляли ту святыню, которой была для меня моя любовь, и теперь я ревностно оберегала ее от грубого чужого вторжения.
***
Впрочем, вся эта ссора, хоть и оставила горьковатый осадок, однако прошла для меня мимолетно и почти безболезненно. Конечно, жаль, что родители не разделили со мной моего счастья, но, я уверена, со временем они поймут. Ничего не могло ни поколебать мое душевное равновесие, ни тем более омрачить его.
Я не преувеличивала только ради того, чтоб мама была спокойна. И я не обманывалась. Все ее слова лишь подкрепили и усилили мою уверенность.
Я любила Брайана. Боже, как же я любила его. Я никогда еще не испытывала таких чувств. Все, что происходило со мной до встречи с ним, показалось бессмысленным, фальшивым, бумажным, словно до него я никогда и не жила по-настоящему. Все волновавшие меня до него чувства были лишь бледным, жалким подобием происходящего со мной сейчас. Все занимавшие меня когда-то вещи показались мне настолько несущественными, что я только удивлялась и смеялась над тем, какими важными для меня были такие глупости. Теперь я знала: все, что со мной было прежде – все мои ошибки, падения, сомнения, переживания, разочарования, боль, увлечения, тщеславные желания, – через все это я прошла, чтоб в конце концов прийти к нему.
Я любила его – сильно, страстно, противоречиво, болезненно и жадно. Я ревностно хотела его всего, каждую его частичку, каждую клеточку. Не должно было остаться ничего, что бы отделяло его от меня. Он был мне необходим весь, целиком и полностью, и я не собиралась удовлетворяться меньшим.
Я любила его маленькие привычки, все то, что составляло неотъемлемую его часть. Любила, как пролегала крошечная морщинка у него на лбу, когда он разглядывал фотографии, любила, как он напряженно закусывал губу, когда старался сосредоточиться, как чуть дрожали уголки его губ, когда я зарывалась пальцами в его волосы, и как непослушно ложились спутанные пряди на его лоб, когда он спал. Я любила, как он произносил мое имя – Летиция – так, словно перекатывал драгоценную жемчужинку во рту, и заставляла его повторять это снова и снова. Я смотрела на Брайана, и за его лучистыми глазами видела весь тот всеобъемлющий мир, который лежал внутри его, который манил меня своими тайнами и который я мало-помалу завоевывала, проникая все глубже, глубже… Он заставлял меня видеть себя его глазами, и постепенно я стала смотреть на себя только через них. Я полюбила себя благодаря тому, что он любил меня, и во многом благодаря этому я любила его еще больше.
Каждый день, проведенный вместе, только взращивал и укреплял в нас эти чувства. Поначалу мы оба боялись, что, начав совместную жизнь, быстро поймем, что приняли слишком поспешное решение, увлеклись, поступили слишком необдуманно. И теперь волшебный мираж, который окутывал нас, развеется, и мы увидим друг друга в ярком и беспощадном свете дня. Расстояние между нами, которое оставляло место для иллюзий, домыслов и надуманных представлений друг о друге, сократиться уж слишком стремительно. И, оказавшись вдруг прямо друг перед другом, мы растеряемся и не будем знать, что делать с этой нежданной близостью. Конечно, мы этого не обсуждали, однако я предполагала, что и он думает о том же самом.
Но время шло, а все по-прежнему было хорошо. Честно говоря, гораздо лучше, чем я могла даже предположить. Я уверена, что внутри себя оба мы были удивлены, как гладко все складывалось. Грозные бури, колебания, недопонимания, обиды, неуверенность, страх и сомнения – все это осталось в прошлом. Волны, не в силах обрушить скалу, беспомощно улеглись, и воцарился штиль. Мы наконец перестали метаться, обрели покой и сейчас безраздельно наслаждались обществом друг друга в своей уютной гавани.
Мы находили все больше удовольствия в обычных маленьких радостях. Например, мы частенько готовили вместе завтрак. Мы оба были далеки от кулинарного искусства, так что наши начинания почти всегда неизбежно заканчивались провалом: оладьи подгорали, запеканка плохо пропекалась, а сырники упрямо разваливались и оставались лежать на сковороде унылыми комьями. Мы же только беззаботно хохотали, глядя на жалкие плоды своих рук, и спускались в небольшую забегаловку, располагавшуюся напротив нашего дома, возвращаясь оттуда со свежими булочками и пончиками с шоколадом.
Мы просыпались в объятиях друг друга, и я долго не отпускала его от себя, уговаривая не уходить, остаться, не оставлять меня одну. Он только смеялся, целовал меня в лоб, ерошил мне волосы и объяснял, словно маленькому ребенку, что ему нужно идти, но, была б его воля, он бы не расставался со мной ни на минуту. Я вздыхала, разжимала обнимавшие его руки, и он тихо ускользал от меня, как остатки сна с яркими лучами солнца.
Пока его не было дома, я ужасно скучала, чувствуя себя одинокой и брошенной. Я пыталась чем-то занять себя, но ничего не выходило: содержание прочитанных книг ускользало от меня, фильмы ничуть не развлекали – все эмоции главных героев казались фальшивыми и наигранными. Наверное, когда человек испытывает по-настоящему сильные чувства, наслаждается каждым моментом собственной жизни, все, что создано чужим воображением, кажется ему блеклым и нелепым. Я в раздражении бросала все и считала минуты до его возвращения домой.
Я частенько занимала себя тем, что представляла, что он делает, пока мы не вместе. Я настолько утвердилась в мысли, что мы существуем как две нераздельные части друг друга, что мне казалось почти невероятным, как может проходить его жизнь без меня. О чем он думает? Что говорит в этот момент? На кого направлен его взгляд? Может, сейчас он расстроен, разочарован, обижен? А может, наоборот: ему весело, и он смеется своим искренним грудным смехом? Что заставляет его испытывать эмоции, когда меня нет рядом? А, главное, кто? Эти раздумья преследовали меня неотступно, пока его не было рядом.
А потом он возвращался, и все снова было хорошо и правильно. Он опять был моим, моим безраздельно. Едва заслышав скрип открываемой двери, я мгновенно вскакивала и бежала ему навстречу, бросаясь на шею, жадно вдыхая его запах, убеждаясь, что он здесь. Он крепко прижимал меня к себе, зарывался в мои волосы, целовал мои жаждущие губы.
– Брайан, любимый, как же я скучала, – шептала я.
– И я тоже, Летти, – его голос сбивался, а дыхание учащалось от моей импульсивной порывистости. – Что бы я не делал, мои мысли весь день возвращались к тебе.
Чуть позже мы сидели рядом, уютно завернувшись в плед, прижавшись друг к другу и потягивая какао с кусочками маршмэллоу. Моя голова покоилась у него на плече, а его рука лежала у меня на колене. Я медленно перебирала пальцы его руки, в который раз удивляясь, какие они изящные и тонкие.
– Ты сегодня многих фотографировал, Брайан? – иногда спрашивала я.
– Не сказал бы.
– Женщин?
Он, помедлив, кивал.
– Да. Но представлял только тебя.