Роджер участливо посмотрел на меня.
– Не всегда все складывается так, как хочется, детка, – сказал он, и отдаленные грустные нотки вдруг пробились в его голосе. Даже фальшивый акцент, и тот пропал. – Но в этом то и прелесть жизни. Какой был бы интерес, если бы все шло по четко спланированному сценарию, и мы заранее знали, где мы будем через пять, десять, пятнадцать лет? Скучно, пресно, однообразно.
– Да, но что, если идут годы, а желанная цель все так же далека, как была в самом начале? Что, если ты все кружишь и кружишь вокруг своей мечты, она то приближается, то отдаляется от тебя, но в конечном счете все время оказывается, что ты идешь не туда? – спросила я.
– А откуда ты знаешь, что идешь не туда? – улыбаясь, спросил меня Роджер. – Может, ты как раз идешь туда, куда надо, вот только сама не догадываешься об этом. Знаешь, я, вообще-то, не верю в предназначения и судьбу, но не всегда мы знаем, что для нас необходимо. Иногда жизнь подталкивает нас к лучшему исходу событий. Мы мечемся, рвем на себе волосы, нам кажется, что вся жизнь полетела к чертям… А потом, вдруг оглянувшись, оказывается, что все сложилось как нельзя лучше и именно так, как требовалось в тот момент. Да, пусть не так, как нам себе представлялось в мечтах, но какое до этого дело, если в итоге мы находим свое место.
– А как узнать, что нашел свое место? – этот улыбчивый хозяин кофейни со своеобразными пристрастиями вдруг показался мне умудренным жизнью мудрецом.
– А никак, – просто сказал он. – Когда ты на своем месте, ты просто не задаешься этим вопросом.
– Видишь, Летиция, как склоняет к философии постоянное нахождение среди вкусной еды, – засмеялась Джастина, вновь переводя разговор в шутливое русло. – А кто-то еще говорит о вреде сахара.
– Открою тебя секрет: я почти никогда не ем то, что готовлю, – сказал Роджер. – Выпечка для меня – это искусство, и она для меня в каком-то смысле неприкосновенна. Я создаю свои творения, но не прикасаюсь к ним.
Я замерла. «Создаю свои творения, но не прикасаюсь к ним». Это напомнило мне…
Брайана.
– Скажите, Роджер, а почему вы так любите Францию? Вы, наверное, часто там бывали? – спросила я, чтоб отвлечься от тягостных мыслей.
– О, ни разу, – живо откликнулся он, вставая. – Дорогая моя, вовсе не обязательно видеть что-то, чтоб это любить. В большинстве случаев как раз-таки наоборот. Более того, попади я в Париж, я бы наверняка претерпел ужасное разочарование. Нет уж, увольте, гораздо приятнее жить мечтами о нем.
И, подпевая веселой французской песенке, он поспешил к печам, где уже покрылась золотистой корочкой следующая партия сахарного печенья. Я проводила его недоуменным взглядом.
– Этот Роджер – ужасный оригинал, – доверительным шепотом сказала Джастина, наклонившись ко мне. – От его шуток иногда едва не падаешь от хохота, а иногда он как выдаст что-то такое, от чего у меня буквально мурашки по коже пробегают… У меня порой неделями не выходят из головы его слова.
– Могу себе представить, – сказала я, хватая с блюда предпоследнее пирожное. – Но одно несомненно: он свое дело знает.
Джастина горячо согласилась со мной. Мы сидели и болтали, заказывая чашка за чашкой кофе и чай. Я рассказывала ей о своих университетских буднях, немного смягчая подробности своего первого года пребывания в колледже. Джастина хохотала, делясь со мной, что вытворяла в моем возрасте она. Я слушала ее задорный располагающий голос, и собственные воспоминания, казавшиеся мне столь стыдными и грязными, вдруг представились мне в более веселом свете, словно неудачная шутка, о которой несколько лет спустя рассказываешь с хохотом. Джастина оказалась чудесной собеседницей: внимательно слушала, красочно демонстрировала все уместные в нужный момент эмоции и не задавала никаких личных вопросов, предоставив мне самой выбирать, о чем говорить.
Роджер вскоре принес нам блюдо воздушного десерта бланманже в виде сердца с цукатами и орехами, не менее потрясающего, чем профитроли. Расправились мы с ним так же быстро и с таким же удовольствием. Через некоторое время Джастина взглянула на часы и тяжело вздохнула.
– Мне очень хотелось бы еще поболтать с тобой, Летиция, – с явным сожалением сказала Джастина. – Но, боюсь, что еще час, и я застану на месте нашего дома руины.
– Да, конечно, я понимаю, – я и подумать не могла, что мне так жалко будет расставаться с ней. Еще недолгое время назад разговоры о таких ничего не значащих мелочах показались бы мне ужасно тривиальными и скучными до зевоты. Сейчас же я чувствовала, что эти пару часов словно заново наполнили меня жизнью. И почему раньше я была такой предвзятой? Скольких хороших людей отвергла с презрением, даже не дав им шанса?
– Знаешь, Летиция, – вдруг сказала она. – Приходи-ка к нам на следующие неделе. Ко мне приезжает сестра с племянниками, так что мы устроим небольшое застолье. Мы все будем очень рады тебя видеть. Ты словно глоток свежего воздуха в нашей глуши. Всем будет интересно послушать о жизни за ее пределами. Да, и Майло прихвати с собой. Кэти и племянники будет в восторге. Если, конечно, ты не будешь против небольшого беспорядка. А, если говорить без обиняков, – она смущенно замялась, – полнейшего хаоса. Когда у нас гостит Роуз с детьми, все переворачивается вверх дном.
– Немного хаоса, – улыбнувшись, сказала я. – Нет, совсем не против. Как раз то, что нужно.
На душе у меня стало спокойно и радостно.
Глава 14
Совсем скоро мы с Брайаном стали неотъемлемой частью жизни друг друга. Наши встречи стали происходить все с более завидной регулярностью. Если мне не удавалось увидеться с ним дольше нескольких дней, я уже не находила себе места, изнывая от желания вновь оказаться рядом. Однако наши встречи сопровождались для меня такой бурей эмоций, что после мне нужно было некоторое время, чтоб успокоить разбушевавшиеся чувства и прийти в себя до той степени, пока душевное равновесие не приходило в норму, и я не начинала вновь испытывать сосущую пустоту внутри. Я должна была увидеть его снова. И снова. И снова. И каждый раз все начиналось сначала.
Влюбилась ли я в Брайана? Я не могла найти ответ на этот вопрос. Но одно было неоспоримо: я уже не представляла без него своей жизни. В этом сложном и запутанном мире, в котором я затерялась где-то на грани фантазии и реальности, он стал для меня светом надежды. Он открыл для меня новую вселенную прямо посреди заводненного людьми, машинами и деньгами шумного мегаполиса, он по своему желанию сделал реальным все, чего до этого не существовало. Он повелевал моими чувствами и самоощущением так ненавязчиво, что я даже об этом не догадывалась. С каждым днем он все более заставлял меня верить в то, что я особенна, уникальна, неотразима, непохожа на всех. В те моменты, когда он смотрел на меня своим особенным взглядом, как на ожившее произведение искусства, я чувствовала себя чем-то большим, чем привыкла считать до этого. Я была выше всего посредственного и обыденного. Когда он поднимал свою камеру, я уже не принадлежала обычному миру, в котором жили все остальные и я сама до встречи с ним, а возносилась к самым небесам, в мир, где властвовала только я, где я была хозяйкой положения. Когда я оказывалась в его объективе, я знала – никто не может сравниться с Летицией Дэвис.
А что же Брайан? О, Брайан был в абсолютном восторге. Через несколько дней после нашей фотосессии возле водопада он показал мне снимки и с горящими глазами сказал, что это одна из лучших его работ. Я не могла спорить – кадры действительно были прекрасными. На фоне мрачноватой красоты гранитных утесов и величественных потоков обрушивающейся воды я в своем развевающемся легком платье, с длинными распущенными волосами, выглядела особенно хрупкой и невесомой. Я завороженно разглядывала незнакомую эфемерную девушку и не могла поверить, что это я. Брайан действительно был невероятным фотографом. Он обладал природным талантом, который невозможно приобрести ни посредством долгого обучения, ни вследствие усердной практики. Ему удалось запечатлеть меня так, словно я парила где-то между небом и землей, свободная, как птица. Я восхищалась им и гордилось собой. Совсем немного, потому что большую часть заслуги я справедливо присудила ему, как бы он этого ни отрицал.
Однако Брайан теперь потерял покой. Вместо того, чтоб удовлетворенно гордиться плодами своего искусства, он только еще сильнее воспылал энтузиазмом, как напавшая на след гончая. Он все повторял, что уже долгое время искал источник вдохновения, который не иссякал бы для него спустя непродолжительное время. И вот, он нашел его в моем лице, и он намеревался взять от него все, что только возможно. У него были тысячи идей, миллионы образов в голове, которые он хотел перенести на свои фотографии. Он делал огромное множество моих снимков, а затем проводил часы, перебирая и редактируя их. Частенько после съемок я стала оставаться у него в студии, наблюдая за его работой, отчаянно скучая и тщетно ожидая внимания, которое было приковано к моему изображению, но, увы, не ко мне. Могла ли я радоваться тому, что он был так поглощен моими фотографиями? Наверное, должна была, но по какой-то причине не могла.
Следующие дни после каждой нашей съемки его творческая жажда и неослабевающий запал были на время насыщены и удовлетворены. Однако проходило лишь короткое время, и он вновь становился рассеянным, задумчивым и все больше витал в своих мыслях, пока у него не созревала новая идея. Он мог позвонить мне едва ли не посреди ночи и срывающимся голосом сказать, что он придумал для меня новый потрясающий образ и не сможет спокойно спать до тех пор, пока не воплотит его в реальность и не будет держать в руках свое творение, отпечатанное на глянцевой бумаге. Его железное спокойствие частенько изменяло ему, когда дело касалось фотографий. Кажется, сквозь этот угар до него едва доходила мысль, что у меня могут быть другие планы, и тогда лишь усилием воли он мог заставить себя вежливо интересоваться, когда я могла бы встретиться с ним.
Что до меня, то я раздражалась, злилась и выходила из себя от мысли, что нужна ему только для его драгоценных фотографий, однако ничего не могла поделать. Я знала, что уступлю ему в любом случае. Не видеть Брайана было выше моих сил, и я вынуждена была играть на его условиях. Я сама не заметила, как стала зависима от того потрясающего состояния, в которое гипнотическим образом вводила меня камера в его искусных руках, и от уверенности, что на этих фотографиях я увижу себя именно такой, какой мне и хотелось в тот момент. Брайану было это под силу, и он еще ни разу не заставил меня пожалеть или разочароваться. Сам же он в это время то подолгу молчал, то время от времени взволнованного повторял:
– Ты настоящая находка, Летиция. Я не знаю, что я сделал, чтоб повстречать тебя, но наверняка это что-то хорошее.