Признаться, здесь Брайан немного сконфузился. Что ж, вот так уже значительно лучше!
– Да, ты права. Возможно, я действительно немного преувеличиваю. Но, я уверен, никто не сможет отобразить тебя на фотографии так, как делаю это я. Для этого нужно установить с тобой связь, а у них нет на это ни времени, ни желания – в модельной индустрии дорога каждая минута, а на твое место стоит очередь еще из сотни претенденток. А, чтоб показать твою истинную красоту и увидеть все твои достоинства, они должны понять, что ты чувствуешь, как мыслишь, к чему стремишься – а разве они над этим задумаются?
Меня вдруг обдало волной негодования. Я резко вырвала свою руку, которая все еще находилась в его. Господи, до какой же степени он самоуверен!
– А ты думаешь, что ты это понимаешь, а?! Думаешь, что читаешь меня, как открытую книгу, не так ли, Брайан?
Но он не дрогнул. Не отвел взгляд.
– Нет, Летиция. Пока еще нет. Но, думаю, небольшую часть тебя я все же разгадал. И знаешь, почему? Потому что она похожа на меня самого. Ты полностью отдаешься тем эмоциям и чувствам, которые обуревают тебя, не пытаясь им сопротивляться. Ты бросаешься в омут с головой, если тебя туда тянет. Ты отдаешь всю себя без остатка тому, чего хочешь. Решительно, не раздумывая, каждой клеточкой тела. Вот что восхищает меня в тебе, Летиция. Ты слово ящик с потайным дном. Каждый раз я открываю в тебе что-то новое. Сначала ты кажешься мне задумчивой, мечтательной и погруженной в себя. Через несколько минут ты уже поражаешь меня дерзостью, смелостью, раскованностью, заразительной искрометностью. Когда ты недовольна, твои глаза метают бури и молнии. А спустя несколько минут ты уже беззаботно смеешься и ведешь себя, как маленький ребенок. В этом твоя особенная живая притягательность. Мне не угнаться за тобой, Летиция. Поэтому я и не тешу себя надеждой, что понял тебя. Однако я стремлюсь к этому.
Мы молча сидели на ступенях перед каким-то заброшенным зданием, и лишь отдаленные гудки машин где-то сзади нас нарушали тишину. Наша небольшая ссора неожиданно только больше сблизила нас – по крайней мере, я заставила его хоть немного впустить меня в свою душу. Значит, он хочет понять меня? Что ж, может быть, ему в этом повезет больше, чем мне самой.
– О чем ты задумался? – негромко спросила я, чтоб прервать затянувшееся молчание.
– О том, что, если б я родился несколько столетий назад, то непременно стал бы художником, – неожиданно ответил он, поставив меня в тупик. Что ж, если Брайан не успевал за сменой моих настроений и мыслей, то и он сам не уступал мне в этом. – Я и сейчас думаю над этим, однако холсты и краски уже изжили себя. Нужно идти в ногу с веком, отдавая ему должное.
– Разве фотографии – не пристрастие всей твоей жизни? – удивилась я.
– Безусловно. Но не всегда мне удается так тонко передать на фотографии все оттенки и полутона, как мне бы того хотелось. Мне хочется добавить в них больше жизни, которую можно вдохнуть только с помощью смешения красок. Привести в пример тебя, Летиция. Иногда мне не хватает чего-то на твоих фотографиях, какой-то неуловимой детали, какого-то акцента, который не получается уловить с помощью фотокамеры. В такие моменты мне хотелось бы нарисовать тебя – здесь все было бы в моей власти, зависело бы только от моего желания и моей кисти. Я мог бы представить тебя на полотне такой, какой мне бы хотелось. Я мог бы взять краску золотисто-льняного цвета для твоих волос… – Брайан поднял руку и накрутил на палец мой локон, – …смешал бы серую и сапфирово-голубую для твоих глаз… – он легко прикоснулся пальцами к моему лицу -… и бледный коралл для твоих губ, – он наклонился и коснулся губами моих губ, легко и почти не ощутимо, и сразу же отстранился. Я даже не успела почувствовать его дыхания на своем лице.
– Ну что, – он поднялся, непринужденно улыбнулся и протянул мне руку, – думаю, лучше нам будет продолжить в другой раз, когда ты отдохнешь и наберешься сил. Если… если, конечно, ты сама захочешь.
Я, словно в тумане, подала ему руку, и он легко поднял меня. Ах, Брайан, Брайан! Можно подумать, ты не знал, что не предоставил мне другого выбора.
Невесомое прикосновение его губ горело на моих устах жарче раскаленного клейма.
***
Брайан ни разу не постарался меня соблазнить. Он больше не предпринимал попыток ни поцеловать меня, ни прикоснуться ко мне, ни уж тем более затащить в постель. Наши отношения продолжали держаться на доверительно-профессиональном уровне. Тот поцелуй ничего не изменил, словно его и не было. Я все так же оставалась его моделью и музой, а он – фотографом для создания моего портфолио (которое давно уже перестало меня интересовать). Отношение Брайана не стало ни теплее, не холоднее. Создавалось впечатление, что этот поцелуй значил для него не больше, чем если бы он поправил на мне манжету рукава. Я уже начинала сомневаться в том, не померещился ли он мне. Что ж, может, для него это действительно не имело никакого значения. Но зачем же тогда он это сделал?! Хотя, кто знает, какие чудачества взбредают в голову чувственным деятелям искусства? Что ж, тогда я твердо сказала себе, что последую его примеру и выкину этот эпизод из головы. Я не собиралась позволить ввести себя в обман одним лишь поцелуем.
Но, вопреки всем призывам рассудка, я не могла найти себе места. Брайан прочно обосновался в моих мыслях. Что бы я ни делала, мне все казалось, что он незримо присутствует рядом со мной. То чувство, которое он возбуждал во мне с нашей первой встречи, бродило во мне и требовало выхода. Новая Летиция, вылепленная его умелыми руками, обретшая поразительную силу и поверившая в себя, рвалась к своему творцу, словно бабочка к огню.
Но, хотя показное равнодушие Брайана будило во мне море сомнений, оно все же не могло полностью обмануть меня. От природы обладавшая развитым интуитивным чутьем, благодаря которому я остро ощущала переживания и чувства других людей, я не могла ошибиться. Ни один мужчина не может скрыть от женщины своего желания, которое, хоть и маскируется весьма тщательно, но все же время от времени прорывается наружу – в интонации, жесте, невольном движении тела. Стоило мне украдкой посмотреть на него, и я ловила на себе его неотрывный взгляд, который отзывался жаром внизу моего живота. Я остро ощущала, как его руки, помогая мне спуститься со ступенек или слегка поправляя мое положение в кадре, задерживались на моем теле немного дольше, чем следовало бы. Я чувствовала, как напрягается его тело, когда я иногда обнимала и целовала его в щеку на прощание, чтоб раззадорить его. Что ж, пусть Брайан и понимал меня порой лучше, чем я сама, но и я уже давно не была глупой наивной девочкой. Я знала, что он не может настолько вдохновляться образами, в которые я преображалась ради него, и при этом быть совершенно равнодушным ко мне, Летиции.
Между тем, чем более ровными были с виду наши взаимоотношения, тем больше каждый нерв внутри меня звенел от напряжения. Чем более спокойно и взвешенно он обращался со мной, тем жарче разгоралось пламя внутри меня. Чем более недосягаемо он держался, тем больше мне хотелось разбить вдребезги эту неприступную стену. И все более мне казалось, что он вступает с самим собой в жестокое противоборство, упрямо подавляя на корню все свои чувства. Но я больше не могла терзаться сомнениями, что же он на самом деле чувствует ко мне. И тогда я решила во что бы то не стало добиться от него определенности.
Я намеренно стала время от времени отказываться позировать для него, когда он особенно загорался новой идеей, тем самым распаляя его и буквально выводя его из себя. Когда же я соглашалась, я делала все, чтоб как можно лучше воплотить все его задумки, приводя его в восторг. А потом я неожиданно охладевала и совершенно теряла интерес к съемкам, говоря, что мне это уже порядком надоело и я хочу прекратить. Брайан злился, раздражался, затем горячо уговаривал меня и, когда я оставалась непреклонна, обижался и некоторое время не связывался со мной. Если он дулся слишком долго, я, испуганная, сама звонила ему с примирительной речью.
Когда мы вновь встречались после таких небольших стычек, еще более распаляющих нас, я старалась невзначай дотронуться до него, подтрунивала над ним, прожигала его манящим взглядом. Даже если мои маленькие хитрости и были им разгаданы, то, в любом случае, некоторые рычаги моего влияния оставались неизменны. И я научилась этим пользоваться. Я бросала все свои желания, эмоции и чувства в объектив его фотоаппарата, стараясь подобраться к нему через его самое уязвимое место. Временами, теряя терпение, я приспосабливалась к его манере поведения, чинно здороваясь с ним и спокойно и четко выполняя все, что от меня требовалось. Я играла с ним, дерзила ему, обжигала его то холодом равнодушия, то негласным призывом, обтачивала его, как океанская волна обтачивает неприступную скалу. Однако все было напрасно. Брайан то вздыхал, то отворачивался; то тянулся ко мне, то резко уходил в себя. Он хотел меня, но не прикасался ко мне ни пальцем.
В конце концов, когда моя чаша терпения полностью переполнилась, а напряжение достигло такой степени, что я уже не могла даже спокойно заговорить с ним, нервы мои сдали. Я не была готова к тому, чтоб призвать его к решительному ответу, однако я доберусь до его сердца окольным путем.
Мы только что закончили съемку в Риверсайд парке, который выглядел удивительно красиво в эту пору года. Была середина ноября. Мы с Брайаном медленно прогуливались по парку, наслаждаясь последними теплыми деньками.
Всю фотосессию я витала в своих мыслях, была задумчива, напряжена и никак не могла сосредоточиться, однако на этот раз Брайан нашел, что мое флегматичное состояние как нельзя лучше подходит к общему меланхоличному настроению. Он настолько увлекся, что спохватился, лишь когда солнце начало прятаться за горизонт, а парк начал медленно погружаться в сумерки. Листья огненными мотыльками расслабленно порхали в терпком осеннем воздухе, оседая на сером гравии дорожек Людей в этом уголке парка было мало, так что тишину нарушало лишь тихое шуршание.
Мы поднялись на небольшой мостик с узорчатыми перилами и остановились, глядя в темную воду, усеянную одинокими опавшими листьями. Более подходящего момента для разговора трудно было и представить. Я собралась с духом.
– Мне всегда было интересно, что ты чувствуешь? – словно невзначай спросила я, глядя в воду с таким интересом, словно там сейчас предсказывали мое будущее. – Что ты чувствуешь, когда фотографируешь меня? Ведь ты делаешь со мной удивительные вещи, Брайан. Ты заставляешь меня погружаться в состояние, то полностью отражающее настоящую меня, то совершенно мне чуждое. Но мне интересно, что происходит по другую сторону объектива? Что испытывает сам фотограф, творя это волшебство с помощью крохотной коробочки в своих пальцах?
– Что испытываю я? Ты действительно хочешь знать?
Я утвердительно кивнула, все так же не глядя на него. У него был такой тон, словно он собирался сказать что-то очень неприятное, и я внутренне напряглась.
– Что ж… Ты будешь удивлена, но в тот момент, когда я фотографирую тебя, я не испытываю… ничего. Потому что меня словно нет. Я перестаю существовать. В эти моменты, Летиция, существуешь ты и только ты. Ты сияешь так, что не оставляешь места больше ни для кого. А я – лишь инструмент, орудие, старающееся тебя увековечить. А когда же я смотрю на изображения, которые создал, тогда мне кажется, что не существует уже тебя. Есть лишь тот удивительный образ, та картинка, что находиться в моих руках. Мое творение. Иногда я настолько проникаюсь им, что, когда вижу тебя во плоти, то поневоле вздрагиваю, словно увидел привидение. Меня охватывает ощущение, что ты восстала из моих фантазий, перенеслась в реальный мир из моего воображения. И тогда я сам себя кажусь сумасшедшим.
– Значит, тебе кажется, что настоящей меня словно и не существует? – резко и обиженно спросила я. Такого я, черт побери, совсем не ожидала!