Кризис и Власть Том II. Люди Власти. Диалоги о великих сюзеренах и властных группировках: читать начало книги онлайн

Практик. Не хотел бы вас обидеть, но обратите внимание, как только упоминается идеологически окрашенное имя, то резко меняется направление беседы! Только что мы говорили о ситуации в стране, бум-трах — и речь идет уже о мотивации отдельно взятого человека[23]! Причем, еще раз повторю, не реальной его мотивации, а идеологической. Не говоря уже о разных «легендах о динозаврах»: напомню, что в 1930-е в СССР пресловутых «узников ГУЛАГа» в пересчете было на 100 000 человек меньше, чем в США в 1990-е!

Теоретик. Как можно теперь возвращаться к основной теме, если Сталин-Сталин-Сталин?! Если мы рассматриваем ситуацию в стране, то она носит объективный характер, независимо от персоналий. Наша задача как раз такую объективную ситуацию и описать. А потом разобраться, как в рамках этой объективной ситуации действовали конкретные персонажи. Заодно кое-какие идеологические штампы вскроем.

Практик. Я попробую привести один выдуманный пример. Итак, представьте, что вы — опытный руководитель в Германии 1930-х годов. Вам не очень нравятся нацисты, поэтому вы сидите в тихом университетском городке и занимаетесь наукой, пытаясь абстрагироваться от ситуации в стране. И вдруг вам звонит из Берлина дальний, но успешный в карьерном смысле родственник, который сообщает, что договорился о том, чтобы вас назначили на очень серьезную должность.

Он объясняет, что если вы не согласитесь, то не только ослабите этим интересы семьи, но еще и допустите, чтобы на эту должность был назначен безжалостный и подлый человек, который принесет много зла. И в конце концов вы соглашаетесь рассмотреть вопрос о своем назначении, едете в Берлин и узнаете, что это должность коменданта Освенцима. И у вас есть замечательный выбор.

Теоретик. Поэтому перед тем, как продолжать рассказ о Кризисах и о Власти, нам придется сказать об одной неприятной особенности выдающихся личностей. Вы уже знаете (из первой книги), что людям свойственно творить себе кумиров и буквально обожествлять хоть сколько-нибудь успешных руководителей крупных организаций. Стив Джобс, Билл Гейтс, Марк Цукерберг, Сергей Брин, Мао Цзэдун, Шарль Де Голль, Ли Якокка, мать Тереза, Адольф Гитлер, Уинстон Черчилль, Ким Чен Ир и Ким Чен Ын — все они «великие люди», потому что большинство знает про них лишь то, что пишут специально уполномоченные на то пропагандисты.

Поэтому ничего удивительного, что вокруг такого персонажа, как руководитель одной из двух сверхдержав XX века, возник очень мощный положительный миф. «Великий Сталин», «Сталина на вас нет», «при Сталине был порядок» — таков этот миф в действии. Реального человека за ним, разумеется, не видно.

Практик. Но это лишь половина проблемы! Если Сталин такой великий, то он ведь и самый умный, и самый спокойный, и всех насквозь видит, и никогда не ошибается, и вообще образец для подражания. И тут вдруг мы обнаруживаем среди его действий и коллективизацию, и «лагеря» со стопроцентной смертностью, и пытки в НКВД…

Разумеется, Читатель задает себе вопрос: а что, Сталин и здесь не ошибался? Значит, и я тоже должен так поступать?! И дальше в зависимости от личных моральных качеств есть два пути: либо человек начинает оправдывать свою личную аморальность именем Сталина, либо — перевернет миф вверх ногами, подобно Ивану Карамазову, возненавидевшему Бога за «слезинку ребенка». Не может быть, чтобы все это допускал хороший человек, нет, наоборот, все плохое было в нашей истории исключительно потому, что Сталин! Он кровавый тиран, он монстр, которому чуждо все человеческое, он — единственный виновник всех бед человечества.

Так возникает и поддерживается второй, отрицательный миф, точно так же не имеющий никакого отношения к реальному человеку. Ну а поскольку руководил Сталин не самой маленькой организацией в мире, то и величина у обоих мифов соответствующая: невообразимая.

Ну и еще один пример: многочисленные опросы населения Великобритании показывают, что самым великим британцем в истории они признают Черчилля. В то время как объективный анализ показывает, что именно он за время своего премьерства буквально «слил» Британскую империю. Созданная легенда тут оказалась намного сильнее реальности.

Теоретик. Чтобы разглядеть за мифами такого масштаба реальные проблемы и их возможные решения, необходимо описывать события на объективном языке теории Власти. Какие ресурсы находятся под контролем у правящей элиты? Какие цели ставит она перед собой и какими ресурсами готова пожертвовать для их достижения? Есть ли внутри элиты различные властные группировки? Есть ли такие группировки вне элиты (контрэлиты или антиэлиты)? И если есть — каковы их цели, ресурсы и готовность задействовать эти ресурсы в борьбе за Власть?

При таком подходе сразу становится ясно, что успех в борьбе за Власть приходит не к «маньякам» и не к «тиранам», а только к тем политическим деятелям, которые стоят во главе серьезной группировки, обладают значительными ресурсами и — самое главное! — применяют эти ресурсы ради достижения каких-либо целей. Вспомним введенный в первой книге термин «политический проект»! Поэтому мы и дальше будем заниматься не рассмотрением мифов о гениальности или паранойе товарища Сталина, а анализом конкретной исторической ситуации, сделавшей Сталина тем самым Сталиным, а заурядное государство СССР 1926 года — сверхдержавой 1945-го!

Практик. И заодно попытаемся понять, а какой был «нормальный» путь СССР при решение поставленных задач? Если в качестве нормы взять логику Гитлера на оккупированных территориях СССР, то каким количеством людей можно было пожертвовать, чтобы спасти от этой участи все население страны? Может быть, из нескольких вариантов (а как будет видно, у разных властных группировок были разные сценарии развития) Сталин выбрал далеко не самый кровавый? В конце концов, то, что в начале 1920-х страну спасли от кровавой тирании «перманентной революции» Троцкого, сейчас, в общем, стало уже признанным фактом.

Читатель. А вы не боитесь, что не получится? Что мифы о Сталине окажутся сильнее ваших попыток сохранить объективность? Что ваш текст все равно воспримут как «они за Сталина» или «они против Сталина», а не как «вот что должен делать человек Власти в таких-то обстоятельствах»?

Теоретик. Давайте хотя бы попробуем! Никто же этого, во всяком случае, открыто, вне узких рамок академической дискуссии, не делал. Опять же, у нас, в отличие от историков, есть еще и инструмент анализа Власти, описанный в «Лестнице в небо» (инструмент, которым историки пока не владеют). Итак, в начале 1927 года политическое и экономическое положение СССР выглядело совершенно безоблачным, и основной заботой правящей партии было регулирование потихоньку растущей экономики. Впрочем, у партии были и другие заботы, например обеспечение обороноспособности страны.

В декабре 1926 года начальник штаба Красной армии Тухачевский представил в Совет труда и обороны доклад, завершившийся неожиданным выводом: ни Красная армия, ни СССР в целом к большой войне не готовы[24]. В январе 1927 года на Московской губернской[25] конференции ВКП(б) в докладах Молотова и Бухарина прозвучал призыв хоть как-то готовиться к возможной войне. Советские граждане поняли этот призыв следующим образом:

Как по заказу, в феврале 1927 года резко обостряется международная обстановка. 19–20 февраля просоветское правительство Гоминьдана вынуждает Великобританию отказаться от части своих территорий в Китае, занятых под так называемые концессии. В ответ Великобритания наносит удар не по самому Гоминьдану, а по его крупнейшему союзнику: 23 февраля министр иностранных дел Чемберлен обращается к советскому правительству с нотой протеста. Формальным поводом служат якобы неподобающие высказывания советских лидеров, «поносящие Великобританию или призывающие к мировой революции», но в реальности это была угроза разрыва торговых и дипломатических отношений при продолжении независимой от Британии политики.

Публичный ответ советского руководства, разумеется, был выдержан в духе пролетарской бескомпромиссности (встречный протест и кампания «Наш ответ Чемберлену»[26]). Однако в Политбюро английские угрозы были восприняты очень серьезно: на заседании 3 марта 1927 года было решено запретить «Правде» и «Известиям» любые публикации, «афиширующие деятельность русских товарищей в Китае и любых английских колониях». На то были вполне весомые основания: подготовленный к марту 1927 года доклад Ворошилова о плане обороны констатировал, что советская промышленность не сможет обеспечить Красную армию даже винтовками и пулеметами [27], не говоря уже о более сложной технике.

Тем временем Великобритания активизирует свою китайскую политику, прибегая к классической «дипломатию канонерок». 3 марта 1927 года в Китай прибывает американский крейсер «Питтсбург» и отряд морской пехоты. 24 марта при штурме Нанкина[28] войсками Гоминьдана крейсер совместно с английскими кораблями вступает в бой, вынуждая китайского главнокомандующего Чан Кайши пойти на переговоры. 29 марта Чан Кайши подтверждает статус иностранных поселений, после чего союзникам остается лишь развить успех, и апреля США, Великобритания, Япония, Франция и Италия предъявляют Чан Кайши ультиматум[29], и уже на следующий день, 12 апреля 1927 года, тот начинает зачистку китайских коммунистов[30], переходя тем самым на сторону Запада. Политика Коминтерна в Китае терпит полное поражение.

Не останавливаясь на достигнутом, Великобритания продолжает развивать наступление[31]. 12 мая 1927 года проводятся обыски в ARCOS — компании, фактически являвшейся торговым представительством СССР в Англии; при обыске якобы обнаруживаются документы о шпионско-диверсионной деятельности Коминтерна. Воспользовавшись этим поводом, 27 мая Великобритания разрывает с СССР дипломатические отношения, а 7 июня в Варшаве эмигрант-белогвардеец убивает советского полпреда Войкова. Что дальше? Прямая военная интервенция?!

27 июня на заседании Политбюро понимается вопрос об особой опасности войны и объявляется «Неделя обороны» (с 10 по 17 июля), после которой вся страна уже совершенно официально переходит в режим «военной тревоги». 9 августа в резолюции Объединенного Пленума ЦК и ЦКК констатируется «крайне напряженные отношения между империалистической Англией и пролетарским СССР» и подчеркивается необходимость «борьбы за мир», в том числе путем «хозяйственно-целесообразных связей» с капиталистическими государствами. Начиная с августа на заседаниях Политбюро постоянно обсуждается тема Франции, где развернута мощная кампания по разрыву дипломатических отношений с СССР[32]; только ценой больших усилий и неизвестно каких (не все документы тех лет рассекречены) уступок удается сохранить с Францией хоть какие-то отношения.

Не менее адекватно воспринимают «военную тревогу» и советские граждане, продолжающие создавать продовольственные запасы. Результатом становятся вполне предсказуемый для рыночной экономики рост цен и не менее предсказуемый для регулируемой экономики дефицит:

Практик. Напомню, Гражданская война закончилась только в 1921 году. При этом в западных странах продолжается активный экономический рост, и их ощущение уверенности в своих силах неминуемо передается населению страны.

Теоретик. Однако осенью 1927-го опасность такой «вилки цен» кажется второстепенной по сравнению с куда более явной угрозой: прямым вооруженным восстанием внутрипартийных оппозиционеров. Смещенные с руководящих постов большевистские лидеры (Троцкий, Зиновьев, Каменев) продолжают попытки организовать своих сторонников и каким-то образом вернуться во Власть. Из нашего XXI века может показаться, что угроза со стороны «новой оппозиции» была несколько надуманной, но перед глазами советского руководства наверняка стояли пушки английских и американских крейсеров, вынудивших Чан Кайши переметнуться на другую сторону. Сценарий, предложенный Троцким — «иностранные войска в 100 километрах от Москвы, существующее правительство не справляется, мы заменяем его ради защиты революции» — выглядел после Китая совершенно реальным. А уж когда 7 ноября 1927 года «объединенная оппозиция» вывела своих сторонников на демонстрацию[33], а стоявшего на трибуне Мавзолея товарища Сталина ударил в затылок один из свежеприбывших «охранников»[34], главная угроза действующей власти стала совершенно очевидна.

2-3 декабря 1927 года отчетный доклад ЦК XV съезду ВКП(б) расставляет следующие приоритеты преодоления начавшегося кризиса: 1) «оттянуть войну, откупившись от капиталистов»; 2) разгромить оппозицию; 3) ускорить развитие промышленности, в первую очередь — оборонной. Выступления участников съезда, за исключением нескольких «троцкистов», посвящены исключительно критике оппозиции[35]. В итоге война в 1927 году так и не началась, оппозиция разгромлена[36], курс на дальнейшую индустриализацию подкреплен решением о подготовке первого пятилетнего плана. Кажется, что кризис благополучно преодолен; но на самом деле он еще толком и не начинался.

7 декабря 1927 года, в тот самый день, когда Сталин в своем заключительном слове на съезде громит оппозиционеров (Ваковского и Каменева), управляющий Центрального статистического управления СССР Валериан Оболенский (революционный псевдоним — Н. Осинский) пишет первым лицам государства:

К концу месяца опасения Оболенского полностью подтверждаются: кривая заготовок так и «ползет по дну», и 24 декабря Политбюро принимает постановление «О хлебозаготовках». На этот момент экономическая природа кризиса (госзакупки по 1 р. 20 к. при рыночных ценах в 1 р. 80 к.) еще не понята, и постановление по старинке ставит задачу подвоза в хлебные регионы промтоваров в обмен на хлеб. Не ограничиваясь постановлением, Политбюро решает направить в регионы уполномоченных ЦК, дабы они лично контролировали ход заготовок. 5 января 1928 года ЦК направляет в парторганизации Директиву, в которой констатируется, что «все еще нет никакого перелома в ходе хлебозаготовок»[37], и предлагаются чрезвычайные меры («применять немедленно жестокие кары») в отношении «кулаков и спекулянтов».

Так, к декабрю 1927 года СССР, еще недавно живший в относительном мире с капиталистическим окружением, предвкушавший скорую победу в Китае и планировавший неспешный промышленный рост, оказался в глубоком структурном кризисе.

Читатель. А чем структурный кризис отличается от обычного?

Практик. Структурный кризис отличается от обычного циклического тем, что диспропорции, ставшие его причиной, не только не исчезают сами собой под воздействием «невидимой руки рынка», а напротив, накапливаются и в конечном счете начинают угрожать самому существованию социально-экономической системы. Для того чтобы ликвидировать структурный кризис, нужно принципиально изменить финансово-экономическую модель. Именно об этой особенности и писал Оболенский: очевидная мера по преодолению кризиса без принципиальных изменений модели — повышение закупочных цен — на деле приведет лишь к его усугублению. Столь же неэффективными оказываются и «чрезвычайные меры» — насильственное изъятие зерна помогает выполнить план текущего года, но лишает крестьян всякого стимула к расширению производства в следующем. Экономика перестает работать, и «запустить» ее вновь привычными способами (изменением цен или административным регулированием) не получается. Для преодоления структурного кризиса необходимо изменить «правила игры» во всей экономике, что, в свою очередь, требует масштабных политических решений.

[23] Понять которого, к слову, не так-то просто, по крайней мере, у каждого из серьезных авторов, пишущих о Сталине, возникает своя собственная, не очень похожая на других концепция.

[24] За эти пораженческие настроения Тухачевский в мае 1928 года будет понижен в должности, что, впрочем, не помешает ему затем стать одним из «первых маршалов» СССР и дослужиться до заместителя министра обороны.

[25] По тогдашним меркам это было весьма представительное мероприятие — на предыдущей такой конференции началась кампания против «ленинградской» оппозиции, возглавляемой Зиновьевым, — с уже известным нам результатом.

[26] Под этим лозунгом, в частности, происходил сбор средств ОСОАВИАХИМ на создание советской авиации и танкостроения.

[27] Подробнее см. Стивен Коткин. Сталин: Том I: Парадоксы власти 1878–1928.

[28] Крупный порт на юге Китая, на территории которого располагались иностранные «сеттльменты» — поселения, имеющие экстерриториальный статус.

[29] Наказать виновных в нападении на нанкинские иностранные территории и выплатить компенсацию; но по сути это была проверка, готов ли Чан Кайши идти на дальнейшие уступки.

[30] Шанхайская резня, в ходе которой было убито несколько тысяч человек.

[31] Конечной целью которого была международная изоляция СССР, которую дальше можно было бы использовать как угодно — и для «дипломатии канонерок» по китайскому сценарию, и для того, чтобы выторговать какие-либо преференции.

[32] Поводом для которой была выбрана фраза из троцкистской (то есть оппозиционной) декларации к июльскому Пленуму ЦК и ЦКК, призывавшая пролетариат развитых стран бороться за «поражение своего правительства», а солдат — не служить «пушечным мясом» в случае войны с СССР. Под декларацией поставил подпись Раковский, работавший в то время полпредом (фактически послом) СССР во Франции; немедленно на него обрушилась вся французская пресса — «Советский посол призывает наших солдат к дезертирству!».

[33] Впрочем, численность оппозиционной колонны оказалась совершенно недостаточной даже для создания серьезных беспорядков, не говоря уже о захвате власти.

[34] Слушатель Военной академии им. Фрунзе Яков Охотников, по официальной версии — за то, что часовой не пропускал его к охраняемым персонам; что там было на самом деле, разобраться сейчас практически невозможно.

[35] Голоса «Долой!», «Иди к Троцкому!», «Врешь!», «Хватит болтать, рабочие уже сказали свое мнение» — так дружно приветствовали депутаты съезда редкие выступления оппозиционеров.

[36] 75 виднейших оппозиционеров и несколько тысяч их рядовых сторонников исключены из партии и отправлены в отдаленные районы страны.

[37] Даже после принятия чрезвычайных мер весной 1928-го добиться «перелома» в хлебозаготовках не удалось: экспорт зерна в 1927/28 году упал по сравнению с 1926/27-м с 695 до 119 млн рублей (Верхотуров, с. 256), к концу 1928 года дефицит хлеба вынудил ввести карточную систему снабжения практически во всех регионах СССР.