Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Искупитель

В период кризиса выборы могут стать как благословением, так и проклятием. Они благословение, когда дают шанс освободиться от людей, ответственных за неразбериху. А проклятием они оказываются, когда из-за них никто не может принять трудные решения, необходимые, чтобы покончить с неразберихой, поскольку все боятся, что избиратели этого не простят. Выборы 2008 г. в США были одновременно благословением и проклятием.

Когда в сентябре начался кризис, оставалось лишь несколько месяцев президентства Джорджа Буша. К этому времени он стал одним из самых непопулярных президентов за всю историю США. На неделе, предшествующей краху банка Lehman Brothers, его рейтинг популярности был чуть больше 30 %; через две недели он приблизился к 25 % – до такого уровня за всю историю современных опросов доходили лишь два других президента – Трумэн в 1952 г. и Никсон в 1974 г. Непопулярность Буша означала, что у него нет мандата на радикальные политические действия. Но это также означало, что ему почти нечего терять. Только в демократиях могут быть лидеры-хромые утки, поскольку автократы должны сохранять власть вплоть до того момента, пока не утратят ее полностью. Однако президенты-хромые утки порой демонстрируют качества автократов: они получают исполнительную власть, которая ни перед кем не отчитывается.

Под напором кризиса Буш предал многие из своих политических принципов, взбесив многих членов собственной партии, – он поддержал финансовые субсидии некоторым организациям, включая Fannie Мае[86], Freddie Mac[87] и гигантской страховой группе AIG. Когда Полсон начал худо-бедно искать решения для проблем, которые еще несколькими неделями раньше никто не мог предсказать, Буш, по сути, выдал ему политический карт-бланш на то, чтобы «сделать все необходимое». Больше всего проблем у Полсона было с членами конгресса, которые схватились за идеологические пушки, в надежде добиться расположения своих избирателей. Больше всего он боялся того, что тот или другой из кандидатов в президенты захочет поступить так же. За семь недель между падением Lehman Brothers и днем выборов один из кандидатов мог попытаться оседлать волну народного недовольства, вызванного финансовой поддержкой банкротам, чем сделал бы рисковую в политическом отношении спасательную операцию намного более опасной. Но Маккейн, который заигрывал с народным гневом, не поддался этому искушению. А Обаме это было просто не нужно.

Для Обамы кризис стал настоящим даром небес. Он показал общественному мнению все недочеты правления Буша, сконцентрировав их в одной точке, и закрепил мысль, что пришла пора перемен. Идея, с которой вышел Обама, – идея надежды и обновления – полностью соответствовала моменту, когда стало невозможно поддерживать статус-кво. Кроме того, кандидатура Обамы была буквальным воплощением перемен: он решительно отличался от любого другого кандидата на высочайший пост страны. Черный президент в такой демократической стране, как США, долгое время казался чем-то немыслимым. Но внезапно он стал едва ли не неизбежным. У страны, которая могла совершить такой переход, были основания верить в собственные способности к возрождению.

Также и сам момент выборов 2008 г. оказался для Обамы особенно удачным. Но именно поэтому удача была ложной. Симметрия казалась слишком уж точной. Он мог оседлать стремление к чему-то новому, не занимаясь теми, почти неразрешимыми, сложностями, которые возникают у любой демократии, когда она пытается совершить радикальный поворот. Ему не нужно было требовать от американской демократии разобраться с затруднительным положением, ею же и созданным, и точно так же ему не пришлось тыкать пальцем в кого бы то ни было, кроме уходящей дискредитированной администрации. Ему не нужно было облекать риторику надежды в плоть конкретного плана реальных изменений. Он символизировал перемены, и это означало, что ему не нужно их конкретизировать.

Демократии живут надеждой. Вот почему им так трудно оценивать тех, кто ею торгует. Люди, которые воплощают свежее начало, поскольку они предлагают нечто очевидно новое, как потом выясняется, имеют в виду ранее известное. В XX в. двумя американскими президентами, выбранными в качестве убедительнейших символов нового подхода к политике, были Герберт Гувер и Джимми Картер, инженер с Запада и фермер с Юга; оба – хотя каждый по-своему – не укладывались в шаблон. Им помешали неудачи, завышенные ожидания и, собственно, те качества аутсайдеров, благодаря которым они были так привлекательны: у них не было достаточного понимания того, как изменить систему изнутри. Лидеры, в которых мы потом признаем спасителей демократии, редко приходят на службу в качестве символов чего-то нового. Часто они избираются с невысокими ожиданиями и с грузом прошлого. Собственно, и Линкольн был просто еще одним политиком-юристом. Рейган был еще одним политиком-актером (тот факт, что он был на самом деле актером, не выделял его на фоне остальных; скорее уж, он по этой причине казался особо ярким воплощением поверхностности демократической политики). Рузвельт был просто еще одним политиком-управленцем.

Обама во время своей кампании то и дело сравнивал себя с Линкольном, Рейганом и Рузвельтом. Но это были неправильные сравнения. Он уравнивал ожидания, которые люди возлагали на него как будущего президента, с их репутациями, тогда как их репутации, в той форме, в какой они в итоге сложились, опровергли многие первоначальные ожидания. Линкольн не начинал как Линкольн. Поэтому, если Обама хотел начать как Линкольн, он должен был закончить в качестве кого-то другого.

Самое привлекательное сравнение было с Рузвельтом, еще одним президентом, который унаследовал экономический кризис, вскрывший некомпетентность и нерешительность предыдущей администрации. Как и у Рузвельта, у Обамы появилась возможность экспериментировать с чем-то новым, и он знал, что общество устало от старого. Но были и значительные различия в ситуациях, в которых оказались Рузвельт и Обама. Первый унаследовал кризис, который к тому времени тянулся уже четыре года и с которым уже пытались разбираться. Обама унаследовал кризис, который только-только начался, но на него уже среагировали рядом наскоро придуманных мер, дабы предотвратить полный крах экономики. В некоторых отношениях Обама оказался в тупике из-за опыта, накопившегося за прошлые кризисы. Технократы уже использовали свои знания об ошибках, которые привели к Великой депрессии, чтобы частично стабилизировать ситуацию к моменту, когда Обама вступил в должность. Были открыты дешевые кредиты, а уязвимые организации подключили к системе жизнеобеспечения. Худшие сценарии к этому времени были предотвращены, что давало Обаме меньше пространства для маневра. Он встал за руль не тонущего корабля, а того, что едва-едва держался на плаву.

Кризис 2008 г. был достаточно опасным, чтобы избрать Обаму, но он никогда не был достаточно опасным, чтобы выдать ему карт-бланш, когда он стал президентом. Три месяца между избранием и инаугурацией не оказали того же воздействия, что пять отчаянных месяцев между выборами Рузвельта в 1932 г. и его инаугурацией в 1933 г. Тогда последние дни администрации Гувера стали для Рузвельта отличным стартом, позволившим действительно начать все с начала. Тогда как Обама, напротив, поддался на искушение преемственности. В ноябре 2008 г. он объявил о своем намерении назначить Гайтнера министром финансов, который должен был сменить на этом посту Полсона, человека, с которым Гайтнер работал рука об руку в период междуцарствия. Привлекательность курса, построенного на преемственности, частично объяснялась темпераментом и опытом. Обама был интеллектуалом и неопытным политиком. Он хотел избежать ненужных рисков. Рузвельт не был интеллектуалом. Но он был опытным политиком, который не любил упускать шансы.

Обама столкнулся с похожей проблемой, когда ему пришлось разбираться с наследием войны против террора. Он унаследовал ужасную неразбериху, но не полную катастрофу. Конфликт подтвердил ряд положений Токвиля о демократиях, которые участвуют в войнах. Демократии часто выбирают не те войны, в которые надо вступать; они неверно оценивают ставки и путаются со своими целями. Однако когда демократии увязают в затянувшихся войнах, в которых они не знают, как победить, у них есть преимущество приспособляемости. Они продолжают искать что-то новое, экспериментируют с разными военными руководителями, с разными тактиками и целями. Они остаются гибкими. В любом затянувшемся конфликте возникает противоречие между двумя сторонами демократической жизни: с одной стороны, это суетливая нетерпимость к поражениям, проявляющаяся у тех, кто ведет борьбу; с другой – это растущее разочарование и отстраненность общества в целом. Обе стороны показали себя в афганской и иракской войнах. В Ираке администрация Буша в 2007 г. предотвратила полное поражение благодаря новым армейским руководителям, новым тактикам и новым ресурсам (программа «наращивания войск»). В Афганистане операции НАТО то и дело терпели поражение, но в то же время на них пытались учиться. Победа никак не давалась в руки, но и поражение постоянно откладывалось. В то же время общество все меньше одобряло эти войны.

Война с терроризмом была ошибкой, но не однозначной. В 2008 г. Обама во время своей кампании пообещал покончить с конфликтом в Ираке («плохой войной»), чтобы сосредоточить ресурсы на конфликте в Афганистане (на «хорошей войне»). Тем не менее в обоих случаях у него возникло искушение придерживаться курса преемственности. Эксперименты и адаптация уже начались, а потому было сложно провести черту под тем, что было прежде. Очевидные катастрофы порождают новое начало. Успешное тушение пожара вызывает желание сбивать огонь и дальше.

Обама столкнулся с еще одной проблемой, из-за которой его положение отличалось от положения Рузвельта. Во время кампании Обама изображал из себя постпартийного политика, который предлагал шанс начать новую для американской политики эпоху гражданского мира и сотрудничества. Однако ему пришлось иметь дело с республиканской оппозицией, по своему характеру сугубо партийной, отбивающейся от компромиссов и настроенной решительно против его программы. Рузвельт во многих отношениях был намного более партийным политиком, однако большинство из радикальных мер, предпринятых им на посту президента, смогли получить межпартийную поддержку. Кризис 1933 г. заглушил определенные аспекты партийности в американской политике. Тогда как кризис 2008 г. усилил их. В чем причина?

Отчасти это объясняется иной природой кризиса. Ситуация в 1933 г. была намного более отчаянной, чем в 2008-м, международные противоречия были тогда острее, а судьба демократии – неопределенней. Еще одна причина – изменения в порядке и технологии политики. Законодатели XXI в. беззащитны перед все более прямолинейным и хлестким выражением общественного мнения, оформляемого новыми информационными технологиями и разгоняемого потоком новостей; когда все время стоит такой шум, трудно найти пространство для компромиссов. Но еще одна причина в опыте, накопленном за 75 лет государственных интервенций. Американская демократия пережила события 1933 г., хотя и с большим трудом. Она пережила все, с чем ей только ни пришлось сталкиваться после этого. Она доказала свою приспособляемость и устойчивость. У политиков меньше стимулов идти на компромисс, когда они считают, что система перенесет большинство столкновений. И если знание о том, как избежать депрессии подвело страну к пропасти новой депрессии, знание о том, что система была устойчивой, пробудило в ее политиках непреклонность.

Ирония заключается в том, что эта непреклонность выразилась в заявлении, что система может не пережить предложений Обамы. Республиканская критика программы Обамы сосредоточилась на вопросе долга. Говорилось, что страна движется по неустойчивой траектории, поскольку она уже и так набрала слишком много обязательств на будущее, чтобы позволить себе значительные государственные расходы на стимулирование экономики. Республиканцы обвиняли Обаму в том, что он пытается задобрить общество на какой-то короткий промежуток времени, пренебрегая долгосрочной осторожностью, что является классическим демократическим пороком. Но политики, выдвигавшие такой аргумент, сами были виновны в демократических прегрешениях – игре на зрителя, балансировании на грани возможного, дезинформации и коварстве. Несложно высмеять политиков, заявляющих, что они беспокоятся о долговременном будущем страны, если из их речи видно, что они думают только о ближайших электоральных перспективах.

Вы можете приравнять это расхождение к лицемерию, лживости или глупости. Вы можете жаловаться на него, видя в нем предательство демократии. Но в действительности это самая главная черта демократии. Каждый так делает. Так делают и демократы. Они смотрят вдаль, но подстраивают свой взгляд под ближайшие цели. Они поступают так, поскольку знают, что это может сойти им с рук.

Это и есть ловушка уверенности. Демократии приспособляемы. Поскольку они приспособляемы, они создают долгосрочные проблемы, успокаивая себя тем, что, как им известно, они смогут приспособиться, когда надо будет разобраться с ними. Долги накапливаются; сокращение расходов все время откладывается. Также демократии обладают состязательной природой, а это значит, что политики винят друг друга в собственной неспособности разобраться с долгосрочными проблемами. Но при этом они своими же словами опровергают неотложный характер этих проблем, поскольку, если бы они были на самом деле неотложны, политики пошли бы на компромисс, чтобы решить их. Вместо этого они выясняют отношения. Пока они выясняют отношения, они утешаются знанием о том, что сама система устойчива.

Поэтому демократия превращается в игру «кто первым струсит». Когда все станет по-настоящему плохо, мы приспособимся. Но пока все не стало плохо, нам не нужно приспосабливаться, поскольку демократии в конечном счете приспосабливаться умеют. Обе стороны играют в эту игру. Игры «кто первым струсит» безобидны, пока не заходят слишком далеко, когда они становятся смертельно опасны.

Итоги

Президент Обама принес присягу при вступлении в должность 20 января 2009 г. Инаугурационное обращение Обамы было красноречивым, мирным и незапоминающимся. Он начал с похвалы своему предшественнику, поблагодарив его за помощь в период передачи власти (Рузвельту в своей инаугурационной речи было нечего сказать о предшественнике, которого он, похоже, считал, воплощением самого страха). Первый день работы Обамы был похож на все последующие. Его администрация, во главе которой встали чиновники, игравшие главные роли в период Великого успокоения и его шумного завершения, продолжала прокладывать курс по бушующим волнам кризиса, избегая радикальных мер, полагаясь по возможности на опробованные и проверенные методы и стремясь сохранить чувство равновесия. Уолл-стрит помогли разобраться с его проблемами, как и автомобилестроению. Домовладельцам выделили некоторые дотации, снизившие груз ипотек, но не слишком большие. Был принят пакет мер по стимулированию экономики на 800 млрд долл. Это была компромиссная цифра – слишком большая для консерваторов и слишком малая для либералов, а потому Обама надеялся, что не слишком ошибся. Дефицит бюджета оставался большим, но так и не стал чрезмерным. Безработица продолжила расти, потом выровнялась, затем начала медленно сокращаться. Общий федеральный долг увеличивался. Картина оставалась смешанной. Ничего слишком хорошего, ничего слишком плохого, ничего настолько сломавшегося, чтобы нельзя было исправить, ничего настолько исправленного, чтобы в будущем не пришлось за это платить.

Фрагментарность этой реакции, стесненной электоральными соображениями, ограниченной краткосрочными горизонтами и определяемой прагматичным стремлением поймать ускользающие возможности, обусловливалась тем, что надо было оставаться на одной волне с капризами и беспорядочностью современной демократии. Но демократиям не нравится видеть в зеркале свое отражение; они хотят чего-то большего. Когда Обама пытался как-то сдерживать кризис, казалось, что он просто плывет по течению. Начались призывы, как это часто бывает в кризисные времена, к «настоящей» демократии, которая могла бы обозначить подлинное возрождение. В Америке появились новые движения, как правые, так и левые, которые искали той подлинной демократии, которая оставалась скрытой под малоприятной внешней оболочкой демократической жизни. С точки зрения движения «The Tea Party», подлинность нужно искать у истоков американской демократии, когда ее только основали, в обещании народной независимости от далекого центрального правительства. С точки зрения движения «Occupy Wall Street», подлинность заключается в новом утверждении народного контроля над институтами благосостояния и власти, из-за которых неравенство в американском обществе становилось в предыдущем поколении все сильнее и сильнее. Лозунг движения «Occupy Wall Street» – «Мы – 99 %» – указывал на то, что американская демократия стала чем-то вроде мошенничества, благодаря которому меньшинство обогатилось за счет большинства, используя непозволительные практики. В конце концов, если бы 99 % понимали, что происходит, вряд ли они позволили бы это. В демократиях одному проценту его махинации не могут сойти с рук, если только все остальные не одурачены. Теперь же, когда начался кризис, появился шанс, что истина выйдет наружу.

Несмотря на все различия, у этих популистских движений есть кое-что общее: им был нужен намного более суровый кризис, чтобы их идеи пошли в народ. Но если бы кризис действительно стал намного серьезнее, потребовалось бы больше демократических импровизаций, что заглушило бы требования «настоящей» демократии. Популисты попали в безвыходное положение. Идея «99 %» была одновременно блестящим лозунгом и пустой концепцией; в демократиях никогда не бывает коалиций 99 %; большинство раскалывается задолго до достижения такой величины. У 99 % слишком мало общего, если не считать предельных ситуаций, когда чрезвычайные меры приходят на смену давно отложенного обещания народной политики[88]. Законопроект Обамы по здравоохранению, который был принят в 2010 г. на фоне довольно едких комментариев и споров, дал возможность движению «The Tea Party» организовать еще одну точку сбора для выражения публичного недоверия к центральному правительству. Однако возобладала непреднамеренность демократической политики: Верховный суд США со временем одобрил законопроект – его одобрил консервативный верховный судья, поступившийся своими партийными принципами. Мотивы судьи Робертса остаются неясными; возможно, он хотел устроить себе прикрытие для более партийных решений по более спорным вопросам, которые планировал рассмотреть впоследствии[89]. Но фактом остается, что в сложной моральной и политической экономии давно сложившейся демократии поиски по-настоящему народной политики неизбежно вступают в противоречие со способностью системы проводить постепенные изменения.

Пока администрация Обамы пыталась найти свой путь, кризис развивался, распространяясь по всему миру. Его влияние не было единообразным и согласованным: состояние одних демократических стран было намного лучше, чем у других. В предшествующие глобальные экономические кризисы выборным правительствам в самых разных странах было трудно остаться у власти. И в начале 1930-х годов, и в середине 1970-х, почти никому это не удалось. Но этот кризис был иным. Страны, которые были защищены от худших последствий глобальной рецессии, не стали менять свои правительства.

К 2012 г., через четыре года после начала кризиса, многие выборные руководители, занимавшие свои посты в самом начале, все еще оставались у власти: Манмохан Сингх в Индии, Ангела Меркель в Германии, Фредрик Райнфельдт в Швеции, Стивен Харпер в Канаде, Реджеп Эрдоган в Турции – все они задержались у власти надолго, и это резкий контраст с четырьмя годами, предшествовавшими краху Уолл-стрит в 1929 г., когда каждое демократическое государство в мире по крайней мере один раз поменяло правительство, а многие и вовсе отказались от демократии. Из членов «Большой двадцатки» у десятерых к концу 2012 г. были те же правительства, что и в начале 2008 г., и только два государства из этих десяти были определенно недемократическими (Китай и Саудовская Аравия). В этом кризисе демократия не всегда демонстрировала нестабильность, а автократия – постоянство. В 2012 г. политическая верхушка Китая, впервые за всю историю взбудораженная крупным политическим скандалом с участием партийного руководителя, его жены, главы полиции и убитого британского бизнесмена («дело Во Силая»), и столкнувшаяся с возможностью запоздалого экономического спада, казалась менее устойчивой, нежели некоторые из демократических правительств.

Исключением из этой картины относительной стабильности стала Европа, если не брать Германию и Скандинавию. Как только кризис в 2010 г. распространился на всю еврозону, правительства разных стран континента стали жертвой разгневанных избирателей. Партии, занимавшие государственные посты, потерпели поражение на выборах в Британии, Франции, Португалии, Испании, Ирландии, Италии, Греции, Нидерландах, Дании, Бельгии, Венгрии и Словакии. В двух из этих стран, Италии и Греции, демократия на какое-то время была приостановлена и было введено технократическое исполнительное правление: назначенным экспертам были предоставлены временные полномочия, чтобы стабилизировать экономику и провести реформу бюджета. Эти эксперименты с автократией не говорили об отказе от демократии; напротив, они указывали на склонность стабильных демократий пробовать в период кризиса что угодно. Проблема, однако, заключалась в том, что к этому моменту судьбами Италии и Греции их собственные правительства уже не распоряжались. Евро связал их со структурой, которая заставила ждать спасения от страны, от которой она должна была их защищать, – от Германии. А немецкая демократия, все еще относительно процветающая и устойчивая, не желала экспериментировать с радикальными решениями. Немецкая демократия продолжала стоять на своем, а это означало, что европейская демократия стала ее заложницей.

Евро создавался для построения структуры финансовой стабильности континента в целом, что должно было ознаменовать окончательный разрыв с давней историей европейских конфликтов и злоключений. Однако обещание стабильности породило невнимательность и самоуверенность. Страны, некогда привыкшие к сложным решениям, воспользовались новыми структурами и договоренностями, чтобы выбрать наипростейший вариант. Некоторые брали в долг, другие тратили, одни потребляли, другие сберегали, но каждый шел по пути наименьшего сопротивления, оставаясь в рамках новой системы. Из этого нельзя вывести никакой морали. Южные демократии Европы не больше погрязли в жадности и лени, существуя на средства немцев, чем сами немцы погрязли в жадности и лицемерии, пользуясь своими южными соседями. Это была история инерции, не более того. Евро, призванный предупреждать резкие скачки судьбы, создал условия, при которых от сложных вопросов стало возможно уклоняться. Если демократии могут уклоняться от сложных вопросов, они так и будут поступать. Однако со временем им придется столкнуться с ними.

Кризис обнажил нерешенное противоречие внутри евро – между коллективной судьбой союза демократий и сохранившимися у них правами определять свою собственную судьбу. Обычно оно формулируется в виде противоречия между валютным союзом и налоговой самостоятельностью; страны, которые имели общую валюту, оставили за собой право принимать самостоятельные решения о том, сколько налогов собирать и сколько тратить (правила, введенные, чтобы это право в какой-то мере ограничить – такую роль должны были играть ограничения бюджетных дефицитов, – обычно игнорировались). Результатом стала цепочка дисбалансов. Германия сберегает и экспортирует; Южная Европа тратит и импортирует; Франция занимает позицию где-то посередине. Сегодня уже невозможно избегать некоторых трудных решений: либо такие европейские государства, как Греция и Испания (которые из-за общей с немцами валюты уже не могут самостоятельно выбраться из рецессии), согласятся с перспективой многолетней строгой экономии; либо будет принят альтернативный вариант: Германия позволит коллективизировать европейский долг, что означает значительный перенос ресурсов с севера на юг. Евро, который должен был скрепить общеевропейскую солидарность, на самом деле обнажил ее пределы.

Но есть и еще одно противоречие, которое обнаруживается между разными представлениями о чрезвычайности самого кризиса. Требует ли он глобального решения в стиле «все или ничего», или же лучше опробовать подход «поживем-увидим»? В преддверии одного из бесчисленных саммитов, которые стали примечательной чертой кризиса евро после 2010 г. и на которых то и дело пытались принять окончательные решения, – я имею в виду брюссельский саммит декабря 2011 г., – два главных героя этой политической драмы высказались с прямо противоположными взглядами по этому вопросу. Николя Саркози, в те времена президент Франции, завил, что «Европе никогда не грозила такая опасность». Следует немедленно что-то предпринять; ошибешься – и будет поздно. Тогда как Ангела Меркель хотела, чтобы люди знали, что важно не спешить. «Европейский кризис не устранишь за один заход, – объявила она. – Это определенный процесс, который займет годы»[90].

Это две стороны демократического менталитета: он слишком спешит с действиями, но никогда не спешит чересчур. Это еще один вариант ловушки уверенности. Знание о том, что демократии могут приспособиться, поощряет отсрочки; отсрочки поощряют инерцию; страх инерции поощряет поспешные действия; поспешные действия приводят к ошибкам; ошибки требуют осторожности. Так это все и продолжается. Всегда есть причина попробовать постепенный подход и всегда есть причина отвергнуть его. Мы принимаем решения наугад, поскольку знаем, что в прошлом этого было достаточно; но также мы знаем, что такие решения повышают риск потери контроля над событиями.

Ситуация остается нерешенной. Как и кризис евро – на сегодняшний день.

[86] Крупное ипотечное агентство (Вашингтон). – Примег. ред.

[87] Крупное ипотечное агентство (г. Маклин, шт. Виргиния). – Примег. ред.

[88] Более полную версию этого аргумента см.: Runciman D. Stiffed: Occupy // London Review of Books. 2012. October 25.

[89] Одну из версий этого аргумента см.: DworJcin R. A Bigger Victory Than We Knew // New York Review of Books. 2012. July 13.

[90] Более подробный разбор см.: Runciman D. Will We Be Alright in the End? Europe’s Crisis // London Review of Books. 2012. January 5.