Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако из этого не следует, что демократии научились избегать войн, в которых невозможно выиграть. В последние годы было немало свидетельств, опровергающих эту идею. Успехи демократии в войне и мире имеют больше отношения к тому, что Токвиль назвал «несвоевременностью» демократической жизни, чем к какому-то большему пониманию того, что стоит на кону. Демократиям сложнее, чем автократиям, подписаться на войну; в них слишком много конкурирующих интересов, которые надо сначала согласовать. Когда же эти интересы со временем все же удается согласовать, демократии получают ресурсы, благодаря которым они становятся исключительно опасными противниками. Это в итоге дает двойную защиту от войн между демократическими странами. Двум произвольным демократиям очень трудно согласовать свои совместные действия и вести друг с другом войну в одно и то же время, но если им все же удалось это, обе стороны способны остановиться, задумавшись о том, с чем им придется иметь дело.

Демократическая несвоевременность – не просто инструмент отсрочки. Она также означает, что ошибки будут совершаться и далее. Раздробленность и рассеянность демократической жизни создают возможности как для безрассудного поведения, так и для мер предосторожности. Политические системы, которые затрудняют сбор ресурсов, нужных для войны, создают искушение вести войну втихомолку. Демократии все больше втягиваются в военные конфликты, которые ведутся не на глазах у публики; конфликты, в которых они участвуют своими наемниками, силами специального назначения, дронами-беспилотниками. Институциональные барьеры, не позволяющие заручиться поддержкой войны со стороны общества, могут привести к игнорированию общества, а не войны. Точно так же трудности, связанные с сохранением общественной поддержки, означают, что для демократий опасны долгие войны. Внимание начинает рассеиваться, его постоянно отвлекает то одно, то другое, нарастает безразличие. Те самые качества, которые отвращают демократии от войн, могут заставить их увязнуть в войнах, которые они не способны довести до конца.

Распространение демократии уменьшило вероятность войны во многих частях света. Но это не говорит о том, что у демократий теперь больше мудрости или самоконтроля. Это непредумышленное достижение, которое постоянно раздражает. Почему мы не можем воспользоваться этими преимуществами демократии как миротворца? Такое искушение всегда сохраняется. Однако форсирование преимуществ демократии обычно подрывает их. Не получается ускорить распространения демократии, надеясь на прогресс в деле установления мира. Демократии, занимающиеся таким ускорением, разбазаривают преимущества осторожности. Однако ожидание того, что мир установится сам, своим ходом, поощряет пассивность и фатализм. В результате повышается вероятность того, что, как только внимание демократии ослабнет, она ввяжется в какую-нибудь ненужную войну.

Современный кризис в Европе породил некоторые предсказания о возвращении к войнам и насилию, которые были бичом континента на протяжении большей части его истории. Но это просто паникерство. В ближайшем будущем демократические страны Европы не пойдут друг на друга войной. Едва ли можно представить себе обстоятельства, в которых их интересы могли бы настолько разойтись, что их граждане решат, будто война того стоит. Скорее даже, невозможно представить себе такие обстоятельства, не предположив при этом, что и демократия прекратит работать. В будущем какая-нибудь экономическая или экологическая катастрофа, возможно, вытолкнет Европу обратно в состояние междоусобных войн. Однако если случится катастрофа такого масштаба, демократические институты Европы рухнут первыми.

Мир между демократическими странами – это не иллюзия; он вполне реален и достаточно надежен. Часы не будут переведены обратно на начало XX в. Однако отношение между демократией и войной остается неустойчивым. И для этого есть две причины. Во-первых, поскольку демократии сторонятся войны – ведь люди готовы терпеть войны все меньше и все больше от них отвыкают, – они создают пространство для большего, а не меньшего числа военных авантюр. Мелкие войны, косвенные войны, скрытые войны, войны, получившие другое наименование («миротворческие операции») – их, скорее всего, будет все больше в эпоху, когда общество разочаровалось в военных конфликтах. Во-вторых, когда закрепляется предпочтение мира, только значительные потрясения смогут породить народную поддержку, необходимую для открытой войны (той войны, в которой у демократий имеется множество возможностей воспользоваться своими преимуществами приспособляемости и богатства). Можно представить себе будущую войну между Евросоюзом и каким-нибудь внешним врагом (ее представить определенно проще, чем возобновление былой вражды между Германией и Францией). Но, учитывая, что привлечь народы Европы к войне будет по определению сложно, для этого понадобится какое-то чрезвычайное событие. События такого масштаба создают непредсказуемые последствия. Чем устойчивее мир, им предшествовавший, тем более непредсказуемыми будут последствия.

Демократический мир подкрепляет сам себя, но не наступает сам по себе. Когда мир становится обычным режимом работы демократий, война никуда не исчезает. Ее, напротив, становится труднее контролировать. Демократическая стабильность всегда создает условия для самоуверенности и безрассудства. Война и мир – не исключения.

Схема поведения демократий, обрисованная мной, имеет четкие параллели в картине поведения финансовых рынков. Выгоды от наличия свободных рынков совмещаются с периодическими краткосрочными сбоями. Это дает долгосрочный рост, прерываемый регулярными кризисами и другими неурядицами. Участникам рынка обычно сложно разобрать, какие кризисы серьезны, а какие – просто мелкие перебои. Возникает тенденция разглагольствовать о неминуемом крахе; но в то же время возникает и тенденция списывать такие разговоры со счетов, поскольку в большинстве случаев выясняется, что это просто разговоры.

Как говорилось в старом анекдоте, экономисты предсказали шесть из трех последних рецессий (точно так же как политические комментаторы предсказали по меньшей мере шесть из трех последних кризисов демократии). Со временем это взращивает самоуверенность. Подобно демократиям, рынки проходят через множество мелких потрясений, которые часто служат прикрытием их внутренних проблем. Хорошо работающие рынки могут быть достаточно эффективны. Однако знание об эффективности рынков заставляет участников совершать такие действия, которые эту эффективность подрывают. Доверие к рынкам превращается в чрезмерное доверие; последнее ведет к краху; крах порождает кризис доверия; кризис требует приспособления; приспособление рано или поздно приводит к восстановлению; восстановление создает новые формы морального риска.

В моменты финансового кризиса возникает искушение решить, что рынок изобличили как своего рода мошенничество, основанное на доверии. Его критики, начиная с Маркса, всегда надеялись на то, что очередной кризис окажется моментом истины. Но будет точнее сказать, что рынки попали в ловушку. Они стали жертвой собственного успеха: петли обратной связи раздувают ценность хороших новостей до тех пор, пока плохих новостей просто не остается[95]. Как указывают экономисты Джордж Акерлоф и Роберт Шиллер в своей книге «Spiritus Animalis», провалы рынка не доказывают, что рыночное поведение иррационально. Рынки работают на уверенности, и часто для такой уверенности есть все основания. Но даже когда у нас есть все основания быть в чем-то уверенными, мы можем легко стать излишне уверенными, поскольку уверенность – это форма доверия, а «доверие выходит за пределы рационального» [Akerlof, Schiller, 2009; Акерлоф, Шиллер, с. 34]. Чем лучше рынки работают, тем больше людей верит в них; чем больше люди в них верят, тем с большей вероятностью они выйдут из строя.

Инвестор Джордж Сорос ввел термин «рефлексивность» для описания внутренней тенденции финансовых рынков искажать информацию, ими поставляемую. В 1994 г., когда он писал об этом, он увидел очевидную политическую параллель этому явлению. Рыночные провалы казались аналогом системного провала Советского Союза, который не смог избежать собственных информационных перекосов, так что в результате производимая им информация оказалась совершенно оторванной от реальности [Soros, 1994]. Сорос утверждал, что решить проблему рефлексивности можно еще большей демократизацией, что должно гарантировать размыкание закрытых петель обратной связи для конкурирующих источников информации. Однако демократии также подвержены рефлексивности. Они тоже излишне доверяют имеющимся у них свидетельствам их собственной надежности. Поскольку эта вера лучше обоснована, чем вера людей в автократические системы правления, и поскольку демократии после кризисов восстанавливаются лучше автократий, такую веру скорректировать сложнее. Сорос ошибался; рынки разваливаются не так, как автократии. Советский Союз был мошенничеством и со временем развалился как карточный домик. Тогда как рынки проваливаются подобно демократиям.

Хотя мы говорим, что демократии похожи на рынки, это не значит, что демократии являются рынками – рынками влияния или голосов. Политику невозможно свести подобным образом к экономике. Демократии делают вещи, на которые рынки не способны. Демократии участвуют в войнах, но не рынки. Более того, демократии способны корректировать провалы рынков; свидетельством этому является давняя история приспособляемости демократических политиков в периоды экономических кризисов. Демократии действуют в соответствии со своими собственными циклами уверенности, чрезмерной уверенности и провала. И эти циклы могут противодействовать рыночным циклам. Хотя и не всегда.

После триумфа демократии в «холодной войне» и победы рынков над плановой экономикой экономисты поверили в демократию – тогда же, когда политики стали верить в рынки. В результате никто не хотел говорить, что ситуация выходит из-под контроля: банкиры не желали критиковать политиков, а те – банкиров. И это особенно опасная форма рефлексивности. В ближайшее время она вряд ли воспроизведется, но когда она действительно проявляется, последствия могут оказаться разрушительными.

Демократии сходят с пути не только тогда, когда излишне доверяются рынкам. Успешное регулирование рынков также становится жертвой неизменной склонности демократии почивать на лаврах. Выученные уроки всегда создают возможности для дополнительных ошибок. Система международного финансового регулирования, возникшая после Великой депрессии и Второй мировой войны, в 1970-е годы развалилась. Дисциплина Бреттон-Вудской системы оставляла демократиям возможность идти по пути наименьшего сопротивления. Когда США вытащили затычку из Бреттон-Вуда, западная демократия не рухнула. Она нащупала путь в новой системе и приспособилась, сделав ее работоспособной; потом эти демократии довели и эту систему до ручки. Теперь мы пытаемся нащупать путь к чему-то иному. Если следовать этой схеме 40-летних циклов, следующий глобальный финансовый кризис должен наступить в середине столетия. Но только если до этого не случится чего-то похуже.

Существуют циклы, которые больше 40-летних. У демократий в плане финансов есть реальные долгосрочные преимущества (см.: [Schultz, Weingast, 2003]). За свою современную историю стабильные демократии заработали доверие, поскольку платили по долгам, а это значит, что они могут брать более дешевые займы. Институциональные ограничения, действующие на демократических лидеров, не позволяют им с легкостью совершать безответственные с точки зрения бюджета поступки. Демократии иногда допускают дефолт, но гораздо реже автократических режимов. В то же время краткосрочные мотивы, сказывающиеся на демократических лидерах, не позволяют им навязывать налогово-бюджетную дисциплину. Избиратели этого не любят. Поэтому они будут пользоваться долгосрочным доверием к демократиям, чтобы по-прежнему идти по пути наименьшего сопротивления, испытывая систему на прочность.

Наиболее апокалиптичные предсказания, возникшие на фоне сегодняшнего кризиса, говорят о том, что эта тенденция испытывать свою судьбу в конце концов приведет демократические страны к краху. Однажды не только такие периферийные игроки, как Греция, но и крупные демократические страны вроде США должны будут допустить дефолт, поскольку их долговое бремя станет неуправляемым. Это тоже паникерство. Американская демократия не собирается распуститься настолько, что единственным вариантом останется полномасштабный дефолт. Прежде чем это случится, в игру вступят институциональные ограничения, не допускающие долговременной налогово-бюджетной безответственности. Действительная проблема не в том, что США спрыгнет со скалы, понимая, что это значит. Она в том, что никто не знает, где край скалы и какие из промежуточных гребней, встречающиеся на пути к нему, – т. е. менее серьезные «фискальные обрывы» – представляют реальную опасность.

Демократии, в отличие от Советского Союза, не превращаются в гигантские схемы Понци. Периодически высказываемая мысль о том, что американская система социального страхования стала такой схемой, просто абсурдна. Однако демократиям трудно отличать ложные сигналы тревоги от истинных. Опасность в том, что американская демократия запутается в больших, чем сама она думает, проблемах, поскольку не сможет отличить тот пункт, в котором отсрочка мер экономии позволяет сохранить некоторые возможности, от того, в котором эта отсрочка закроет их. Системы, пользующиеся доверием, как и банки, могут столкнуться с быстрой и неожиданной утратой доверия к ним. В этот момент демократическая способность приспосабливаться, скорее всего, столкнется с нехваткой доступных вариантов действия. Ни одна работоспособная демократия не примет решения поддерживать чрезмерно дорогостоящую систему социального страхования, если уже пройдена та стадия, на которой она еще способна платить по долгам. Однако демократия может попасть в ситуацию, в которой она будет поддерживать свою систему социального страхования после прохождения этой точки, в которой надо было сделать выбор. Мы просто не знаем, насколько крепкой демократия покажет себя в таких обстоятельствах.

Как я уже сказал, следующий финансовый кризис должен произойти примерно через 40 лет. Но только в том случае, если до этого не случится чего-то плохого.

Почему демократии сделали так мало для решения проблемы изменения климата? Прошло много саммитов, было множество предупреждений от экспертов и обязательств, взятых на себя политиками. Однако решающих действий почти не было. Одно из объяснений в том, что наука, описывающая климатическое изменение, слишком сложна, чтобы демократическое общество могло ее понять. Большинство людей, если они сталкиваются с чем-то сложным, отступают к тому, что им самим кажется понятным. Последствия изменения климата в полном масштабе не будут ощущаться еще долгое время; пока не наблюдается четкой картины явного перелома. Тогда как ближайшие издержки действий, необходимых для решения этой проблемы, можно почувствовать уже теперь, в виде налогов на потребление энергии или замедления роста. Если есть выбор между смутной угрозой будущей катастрофы и ясной угрозой сегодняшнему благосостоянию, демократии всегда будут голосовать за то, чтобы избежать последней.

Это традиционная жалоба на демократию: люди просто не знают, что для них благо. Демократии отдают приоритет непосредственным результатам, а не будущим, простоте, а не сложности, инстинктам, а не науке. Открытость демократических обществ не только поощряет свободный обмен идеями; она также создает пространство, в котором расцветают антинаучные предрассудки. Эту мысль высказал еще викторианский юрист и историк Генри Мейн в одной из самых известных претензий XIX в. к наступающей эпохе демократии. В состязании науки и демократии наука всегда будет проигрывать. Он писал:

Постепенное проникновение масс во власть является самым что ни на есть дурным знаком для любого законотворчества, основанного на научном мнении, для понимания которого требуется усилие ума, а для подчинения ему – самоотречение [Maine, 1886, р. 98].

Однако это трудно согласовать с историей XX в. Западные демократии поддерживали развитие науки и техники; демократическое общество с большим или меньшим успехом подчинилось их прогрессу. Именно автократии в конечном счете подавляли науку, поскольку не могли приспособиться и воспользоваться выгодами, которые она сулила. Автократические режимы загрязняют окружающую среду больше остальных, являясь крупнейшими расточителями природных ресурсов. Со временем демократии начинают применять свои ресурсы с гораздо большей пользой, поскольку они стали намного изобретательного.

Но есть и альтернативное объяснение. Демократии не смогли перейти к действиям не потому, что они глупы, а потому что знают, что они не глупы и, когда потребуется, предпримут необходимые действия. В 2007 г. в фильме «Неудобная истина» Эл Гор отверг представление о том, что проблема изменения климата слишком сложна, чтобы демократии могли понять, как ее решить. К концу фильма Гор напоминает своей американской аудитории о том, что демократии справились со всеми серьезными вызовами, что были брошены им в прошлом.

Способны ли мы, американцы, на великие дела, даже если они трудны? Способны ли мы стать выше себя и истории? Наша история показывает, что у нас есть эта способность. Мы образовали нацию. Мы сражались в революции и принесли на эту Землю нечто новое, свободную нацию, гарантирующую личную свободу. Америка приняла моральное решение о том, что рабство недостойно и что мы не можем быть наполовину свободными, а наполовину рабами. Мы, американцы, решили, что женщины, конечно же, должны иметь право голоса. Мы разгромили тоталитаризм и выиграли войну – одновременно на Тихом и Атлантическом океане. Мы провели десегрегацию в наших школах и истребили такие болезни, как полиомиелит. Мы высадились на Луну, что является лучшим примером возможностей, открывающихся, когда мы проявляем себя с лучшей стороны[96].

Эту душещипательную концовку Гор замышлял как призыв к оружию: мы сделали все это, поэтому мы, конечно, можем сделать и то. Но ее можно прочитать и в противоположном смысле. То, что мы сделали это, может навести на мысль, что мы разберемся с проблемой, когда понадобится, поскольку мы уверены, что в прошлом нам всегда удавалось действовать сообща. И это как раз может стать рецептом катастрофы, если изменение климата (в отличие от задач, перечисленных Гором) требует предупредительных действий.

Одна из опасностей избыточной уверенности состоит в предположении, будто любая сложность, с которой вы сталкиваетесь, всего лишь воспроизводит какую-то другую, которую в прошлом вы уже преодолели. Гор не единственный, кто попал в эту ловушку. Проблему изменения климата обычно сравнивают с «полетом на Луну», ее называют «величайшим» вызовом поколения или же уподобляют таким технологическим и инновационным задачам, как истребление какой-то болезни. Надеются на то, что знакомые координаты подтолкнут нас к действию. Риск возникает в том случае, если изменение климата не подпадает ни под одну из этих категорий. Воодушевляться историческими сведениями – значит усложнять понимание того, отличается ли этот случай от других. Если он отличается, мы, возможно, узнаем об этом только тогда, когда будет уже слишком поздно.

Другой риск заключается в том, что, когда мы сваливаем в одну кучу достижения демократий в решении былых проблем, мы игнорируем то, насколько разными они были. Решение проблемы изменения климата, возможно, потребует сочетания тех форм демократической приспособляемости, которые не слишком ладят друг с другом. У стабильных демократий есть две основные силы, которые они используют при появлении угрозы самому их существованию. Первая – это способность сплотиться, когда угроза становится слишком большой, чтобы ее можно было игнорировать, например, когда мы оказываемся под прямым ударом. Вторая – это способность продолжать эксперименты и адаптироваться к возникающим задачам, так что ни одна угроза не становится чрезмерной. В первом случае демократии выходят навстречу угрозе, но только тогда, когда та становится действительно серьезной. Во втором – они обходят ее.

В случае изменения климата две эти возможности играют друг против друга. Оптимисты стоят на том, что проблема эта будет решена технологическими инновациями (см., например: [Ridley, 2010]). Они указывают на то, что в прошлом неоднократно высказывались предупреждения о неминуемой экологической катастрофе, которые впоследствии никак не подтвердились. У открытых обществ нет недостатка в пророчествах о погибели. В 1860-х годах Британию предупреждали, что она разорится, когда кончится уголь (одним из пророков скорого конца был Джон Стюарт Милль). Однако в эти годы производство угля еще только начиналось. В 1890-х годах нью-йорк-цам говорили, что скоро их похоронит поток лошадиного навоза. Затем кто-то изобрел автомобиль. В 1960-х мир столкнулся с вероятной катастрофой «глобального похолодания». В 1970-х такой ожидаемой катастрофой стал дефицит продуктов, который, считалось, возникнет из-за взрывного роста населения. В 1980-х годах была дыра в озоновом слое. Эти проблемы были решены приспособлением и инновациями, а не крайними мерами и политическим принуждением. Политики могут поощрять инновации. Однако они могут и подавлять их, чрезмерно реагируя на видимые угрозы. Когда надвигается экологическая катастрофа, самое лучшее, что только можно сделать, – так это сохранять возможности открытыми[97].

Оптимизм, однако, также является своего рода фатализмом. И если в прошлом демократии провинились тем, что вечно кричали «волки», это не значит, что волков вообще нет. Сохранять возможности открытыми – значит также закрыть их в одном важном отношении, поскольку этим исключаются решительные политические действия. Или, скорее, они исключаются до тех пор, пока волк не подойдет настолько близко, что никто уже не сможет сомневаться в его существовании. В случае изменения климата это может означать, что выжидание слишком затянется. Если в какой-то момент, чтобы бороться с изменением климата, нам нужно опереться на коллективную стойкость демократических обществ – т. е. на их способность приспособиться, когда надо, к более тяжелым обстоятельствам, – тогда чрезмерная вера в их способность к экспериментированию помешает действиям. Если все время будешь обходить проблему, станет трудно понять, когда же с ней пора разобраться.

Гор был прав в том, что у демократий есть способность решить проблему изменения климата. У них есть приспособляемость, обеспечиваемая экспериментами, но также они обладают коллективной стойкостью, проявляющейся в тяжелые времена. Проблема в том, что они не знают, что им понадобится в первую очередь, а что – во вторую. Имеющееся у демократий знание об их долгосрочных силах не говорит им, как пробиться к этим силам в нужный момент. По крайней мере оно осложняет им эту задачу. Вот почему изменение климата для демократий так опасно. Оно представляет собой ту версию ловушки уверенности, которая может оказаться фатальной.

Порой говорят, что у Китая есть преимущество перед Западом в тех проблемных областях, которые я обсуждал, – войне, финансах, изменении климата. Китайские власти не обязаны советоваться с обществом. Они могут предпринимать реальные действия, не боясь электоральных последствий, что позволяет им навязывать краткосрочные издержки ради долгосрочных выгод. Это преимущество автократических систем, которые выделил Токвиль: им проще задуматься о далеком будущем. Но это лишь ограниченное преимущество, поскольку они зацикливаются на принятых решениях. Автократические режимы гораздо реже признают собственные ошибки и меняют курс в случае необходимости. Но они чаще меняют курс из чистого каприза. Также не верно то, что автократические режимы могут просто плевать на общественное мнение. Неизбранные лидеры часто относятся к общественному мнению более нервно, чем избранные, поскольку они еще меньше понимают, что думает общество.

[95] О том, что происходит, когда к плохим новостям наконец прислушиваются, и как их воздействие возрастает, см.: [Geanakoplos, 2010].

[96] Gore A. An Inconvenient Truth // Online transcript, <http://www.ver-yabc.cn/movie/uploads/script/AnInconvenientTruth.txt>.

[97] Одна из версий этих аргументов разыгрывается сегодня на примере «фрекинга» (гидравлического разрыва пласта для добычи сланцевого газа и «трудноизвлекаемой» нефти), которым начали заниматься в США. Его сторонники видят в нем способ справиться с преувеличенными страхами относительно «пика нефти» – что является еще одним примером того, как технологическая инновация приходит на помощь открытым обществам в тот самый момент, когда эта помощь понадобилась. Скептический анализ этого тезиса см.: [Runciman, 2013; Janeway, 2012].