Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1975 г. организация, назвавшаяся «Трехсторонней комиссией», опубликовала получивший широкую известность доклад под названием «Кризис демократии». Комиссия была создана в 1973 г., чтобы скоординировать подходы США, Западной Европы и Японии к общим угрозам Западу (демократическая Япония считалась теперь частью «Запада»). В итоговом докладе три автора – Мишель Крозье, анализировавший положение в Европе, Сэмюэль Хантингтон, писавший о США, и Иодзи Ватануки, ответственный за Японию, – сетовали на то, что в последние несколько лет внешние угрозы демократии совпали с внутренними. Демократия могла бы справиться либо с теми, либо с другими, но не с обеими. «Система, к

которой внешняя среда не предъявляла бы столь значительных требований, могла бы скорректировать дефициты, которые возникают в силу ее внутреннего действия», – писали соавторы в своем введении [Crozier, Huntington, Watanuki, 1975, р. 8–9]. С нефтяным шоком можно было разобраться без построения безответственной системы государственных финансов; точно так же можно было разобраться с демократическими государственными финансами, если бы не внезапный удар со стороны нефти. Именно комбинация этих неожиданных событий и долгосрочных трендов – вот что оказалось смертельно опасным.

К самым мрачным выводам из этой троицы пришел Крозье, французский социолог. Ответственность за беды демократии он возлагал на обычных виновников – инфляцию, отчужденную молодежь, пошлые скандалы, безответственных интеллектуалов. Демократические страны Европы попали в «порочный круг, который чрезвычайно сложно разорвать, не вступив в глубокую рецессию, риски которой невозможно принять ввиду слабости социальной ткани». Европейское Сообщество (предшественник Евросоюза) было слишком слабой центральной инстанцией, чтобы координировать коллективный ответ. Поэтому разные страны пытались самостоятельно нащупать свой путь, бросаясь от одной временной меры к другой. Какой-то период это могло работать, однако время было не на стороне демократии. «Эксперименты, – восклицал Крозье, – которые должны привести к успеху в долгосрочной перспективе, представляются слишком опасными в сегодняшней очень шаткой ситуации» [Ibid., р. 53–54].

Хантингтон, один из ведущих мировых политологов, попытался оспорить это экзистенциальное отчаяние. Игра еще не закончилась. Однако все преимущества демократии будут вот-вот утрачены. Хантингтон считал, что в 1960-х годах американская демократия экспериментировала более чем достаточно, и теперь пришла пора за это заплатить. Государственные расходы вышли из-под контроля в тот момент, когда из-за политического отчуждения восстановительные меры особенно осложнились. Избиратели хотели от правительства слишком многого и в то же время потеряли в него веру, а потому политики обнаруживали в избирателях странное сочетание неуверенности и цинизма. Самое большее, на что можно было надеяться, – так это на то, что презрение к политике превратится в пассивность и апатию. Хантингтон не особенно верил в то, что избиратели сами смогут решить, что делать. Но если бы они потеряли интерес, они по крайней мере перестали бы предъявлять невозможные требования, а потому оставили бы политикам некоторое пространство для действий. Демократиям требовалось больше отвлеченности, а не меньше, если они хотели выжить.

Ватануки был настроен несколько более оптимистично. Японии до состояния Америки было еще далеко. Несмотря на скандал Танаки, презрение общества к политикам еще не стало тотальным. Многие социальные и политические институты в Японии пережили бури 1960-х годов без особых потерь. Японская демократия выглядела определенно стабильнее других. Однако Япония была молодой демократией, которой предстояло многое наверстать. Бурные годы у нее еще впереди. И если кризис в Японии пока не был слишком острым, это могло стать просто вопросом времени. Ватануки сделал вывод, что для Японии «1970-е годы» могут начаться в 1980-е, которые и станут поворотным моментом.

Комиссия представила свой доклад на собрании в Киото в мае 1975 г. Одним из участников, выступивших с ответами на доклад, был англо-германский социолог Ральф Дарендорф, недавно назначенный главой Лондонской школы экономики. Дарендорф был центристом и прагматиком, который не доверял слишком общим и грандиозным идеям. Он заявил авторам «Кризиса демократии», что не согласен с тем, в чем они пытались его убедить. Они зашли слишком далеко и потеряли чувство перспективы. Они хотели, чтобы демократии восстановили контроль над событиями, но это означало, что они судят о демократии неверным мерилом, позаимствованным у соперников. «Разве нельзя сказать, – отметил Дарендорф, – что одна из традиционных характеристик демократий состоит в том, что мы не просим правительства давать указания экономикам, обществам и политическим группам, по крайней мере не в той степени, в какой этим заняты недемократические общества?» [Crozier, Huntington, Watanuki, 1975, р. 188]. Настоящие проблемы начались у тех государств, которые как раз не могли ослабить контроль. «Я, в противоположность многим другим, – продолжал Дарендорф, – не разделяю пессимизма относительно современной демократии. Мне кажется, что недавние социальные процессы, скорее всего, значительно осложнят жизнь не кому-нибудь, а именно диктатурам, сохранившимся еще в этом мире». Главное было воздержаться от избыточных реакций. Разговоры о кризисе побуждали к «целенаправленному укреплению» – восстановлению контроля и минимизации рисков. Но это была бы ошибка. «Самое главное, что нам надо сделать, – так это сохранить эту гибкость демократических институтов, которая в некоторых отношениях является их величайшим преимуществом» [Ibid., р. 193–194].

Дарендорф, считавший, что не нужно слишком уж реагировать на кризис демократии 1970-х годов, оказался среди публичных интеллектуалов в меньшинстве, но он был прав. Гибкость демократических институтов была их спасением. Однако потребовалось время, чтобы показать, что кризис демократии не был тем, чем казался. 1975 год выдался довольно мрачным. «Я должен сказать вам, что нашему Союзу не хорошо», – заявил в начале года президент Форд американскому народу [Ford, 1975, р. 27]. Рецессия все больше закреплялась, и во многих странах безработица и инфляция достигли пиковых значений. В Индии Индира Ганди в июне приостановила действие демократических институтов, что стало следствием скандала (ее обвинили в махинациях на выборах), а также общественных волнений. Объявленное ею «чрезвычайное положение» продлилось 21 месяц. В ноябре давно находившийся у власти испанский диктатор Франко наконец умер, и на смену ему пришел выбранный им преемник, молодой король Хуан Карлос. И только в следующем году Хуан Карлос инициировал переход к демократии. В начале было совершенно непонятно, какой путь выберет Испания. Во времена, когда во многих странах одни политики быстро сменяли других, никто не был уверен в том, что считать переходной фазой, а что – окончательным переходом. Индия отклонилась от демократии к полуавтократии. Испания сдвинулась от автократии к условной демократии. Кто мог сказать, какое состояние сохранится?

Только позже общая схема изменений, произошедших в эти годы, стала ясной. Для новых демократий это были два шага вперед, один назад; для новых автократий – один шаг вперед, два шага назад. При переходе от автократии к демократии достигнутое состояние сохранялось с гораздо большей вероятностью, чем при переходе в обратном направлении. Индийское чрезвычайное положение оказалось всего лишь временным сбоем; испанская демократия утвердилась в качестве постоянного феномена. Человек, сделавший больше других, для того чтобы выявить эту закономерность и дать ей название, – это Сэмюэль Хантингтон. В своем тексте, который он написал через полтора десятка лет после выявления кризиса демократии, Хантингтон назвал период с 1974 по 1990 г. «третьей волной» демократического развития, которая последовала за прежними сдвигами – в начале XX в. и после Второй мировой войны [Huntington, 1991; Хантингтон, 2003]. По Хантингтону, причины этой новой волны были сложными и многочисленными, и этим оправдывалось то, что он не смог ее заметить, когда она, собственно, пришла. Также нельзя сказать, что эта закономерность была абсолютно четкой. Некоторые страны, особенно в Латинской Америке и в Юго-Восточной Азии, годами шарахались от демократии к автократии и обратно. В других местах, прежде всего в Африке, демократия, казалось, вообще не могла закрепиться. Тем не менее общее направление движения было определенным. Теперь, когда можно было оглянуться в прошлое и понять общую картину, 1974 год выглядел совершенно другим. Кризис демократии был на самом деле поворотным пунктом, с которого начался ее успех.

В те времена об этом догадался Дарендорф. Но не Хантингтон. Однако в определенном отношении взгляд Хантингтона на «кризис демократии» оказался пророческим. Он предвидел, что стабильным демократиям может потребоваться больше отвлечений. Кризис рассосется только в том случае, если демократическая политика избавится от ощущения неотложности. Было бы лучше, если бы люди просто устали от него. И действительно, в 1970-х годах чувство усталости от кризиса все больше накапливалось. Представление о том, что что-то серьезно поломалось, никуда не делось, однако обещанный катаклизм так и не наступил. В этих подвешенных условиях демократиям стало проще экспериментировать с новыми решениями. К концу десятилетия – сначала это произошло в США – выборные политики передали задачу по сдерживанию инфляции центробанкам (т. е. они решили не стоять у них на пути). Потребовавшиеся меры – высокие процентные ставки и высокая безработица – были именно тем, чего боялись на протяжении целого десятилетия, полагая, что демократия этого не потерпит. Но демократии стерпели, сначала опять же в США. Важно, впрочем, подчеркнуть, что они не просто стерпели. Они не настаивали на этих мерах. Во второй половине 1970-х годов выборные политики воспользовались усталостью и рассеянностью общественного мнения, чтобы попробовать что-то другое. И сначала это были вовсе не правые политики, избранные под обещание радикальных перемен. В США эксперимент начался при администрации Картера; в Британии – при правлении лейбористов во главе с Джеймсом Каллагэном. Их преемники – Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер – развили эти эксперименты, но именно потому, что получили доказательство того, что общество с ними смирится (см.: [Hacker, Pierson, 2010]).

На самом деле демократии натолкнулись на средство от своего экономического «недуга» скорее случайно, чем в силу какого-то плана[65]. В то же время они смирились с тем, что все больше теряют контроль над своей судьбой. Никсоновский шок не привел к созданию демократий, которые бы заматерели и смогли добиться самодостаточности. Напротив, он породил демократии, которые приспособились к своей постоянно растущей зависимости от внешних сил. Их гибкость позволила им приспособиться к условиям того мира, в котором все страны все больше зависели друг от друга, но они не выбирали этого, да и не особенно понимали, как этот мир устроен. Общества в демократических странах в конце 1970-х годов, когда они начали встраиваться в глобальную рыночную экономику, на самом деле не знали, что делают. Многие вещи делались для него и от его имени, и устав от того, с чем ему приходилось мириться на протяжении почти всего десятилетия, оно смирилось и с этим.

Следовательно, гибкость этих обществ была не вполне той, что представлял себе Дарендорф. С другими интеллектуалами он разделял веру в то, что демократиям нужно понимать собственные сильные и слабые стороны. В этом отношении он не слишком отличался от паникеров, разглагольствовавших о кризисе, и пессимистов, которых он же сам и критиковал. Дарендорф видел в гибкости преимущество, которое демократии могли и должны были распознать в самих себе. Тогда они смогли бы сберечь его и развить. Но демократическая гибкость действует не так. Она хаотична и нецеленаправленна. Преимущества демократии всегда проще признать задним числом. То же верно и для недостатков. Реалисты думали, что демократия сможет выжить только в том случае, если ее слабости будут должным образом признаны и сглажены. Но не было никакого удовлетворительного способа добиться этого. Демократии не признают своих слабостей. А если вы попытаетесь разобраться с их слабостями за них, как попробовал сделать Киссинджер, вы в итоге сотворите нечто меньшее, чем демократия.

Демократия не может убежать от собственной непреднамеренности – она не может овладеть ею и в то же время не может избежать ее. Со временем то, что в 1970-е годы казалось провалом, стало для демократии историей успеха. В полном виде этот успех заявил о себе в триумфе 1989 г. Но этот триумф, как и предшествующий ему кризис демократии, не был тем, чем казался.

Глава VI

1989: Конец истории

Кризис

Возможно, называть 1989 год кризисом демократии покажется странным. В этот год не произошло ничего плохого (если не считать событий в Китае). Многое из случившегося было замечательным, почти чудесным. Тем не менее кризис – это точка разрыва, момент, когда настоящее утверждает себя перед лицом прошлого. И жить во время кризиса бывает так страшно потому, что в нем слишком много поставлено на кон, но слишком мало подсказок, которые говорили бы, что делать. Внезапно на горизонте прорисовывается будущее. Драматические события, сопровождавшие крушение советской власти в Восточной Европе, стали для демократии настоящим кризисом.

Конец «холодной войны» немного напоминал конец Первой мировой: победа застала победителей врасплох. Мы привыкли думать о 1980-х годах как эпохе демократического триумфализма, поскольку мы знаем, как это десятилетие закончилось. Но в те времена оно ощущалось совершенно иначе. 1980-е были в гораздо большей степени продолжением 1970-х, чем преддверием 1990-х. И это не удивительно, если учесть, как мало времени прошло с тех пор, как западная демократия пережила свой последний кризис уверенности. Десятилетия вряд ли могло хватить для то, чтобы сделать поворот на 180°. Плохие новости превратились в хорошие так быстро, что трудно было сосредоточиться на том, что происходит. Внезапная победа демократии над ее врагами привела к дезориентации.

Как и в 1918 г., возникло сильное искушение побороть смущение, переписывая историю по мере ее развертывания. У победы много отцов. 10 ноября, на утро после того, как Берлинская стена была разрушена, Вилли Брандт прибыл в город и заявил ликующей толпе, что она наконец взяла судьбу в свои руки. «Это прекрасный день, – сказал он, – которым завершилось долгое путешествие». Однако всего лишь пятью годами ранее Брандт согласился с тем, что разделение Германии, причиной которого была «холодная война», уже нельзя считать временным и что объединение нескоро станет пунктом политической повестки. События 1989 г. подтвердили правоту многих. Но это не значит, что они знали, что случится именно то, что случилось.

Некоторым казалось, что говорить о собственной правоте еще рано. С дезориентацией, возникшей из-за победы, можно было справиться, отрицая, что демократия действительно одержала победу. Кеннан был одним из тех, кто выступил против трактовки событий 1989 г. как доказательства правоты западной демократии. Он стоял на том, что поражение одной стороны нельзя принимать за победу другой. Тот факт, что Советы проиграли «холодную войну», не означает, что демократии ее выиграли.

Этот образ мысли в 1989 г. был довольно распространен. Многие комментаторы предупреждали о том, что не надо торопиться с выводами, произвольно толкуя текущие события и находя подтверждения своим словам там, где таких подтверждений нет. Некоторые боялись, что 1989 год может стать ловушкой для демократии, поскольку она выучит неправильные уроки. Демократии могут стать более безрассудными, а не менее, поскольку они перестанут думать, что им надо о чем-то беспокоиться. Ошибки своих соперников они примут за подтверждение собственных достоинств. А потому станут жертвой старого демократического заблуждения – уступят своим порокам и назовут их добродетелью.

Конечно, не могли не появиться и те, кто увидели в 1989 г. не что иное, как подтверждение своей правоты. «Холодная война» была долгой, запутанной, компромиссной и компрометирующей борьбой, но благодаря окончательному исходу все снова стало просто. Демократия победила. Победа была не только настоящей, но еще и полной. Наиболее известную формулировку мысли о том, что из затянувшихся сражений XX столетия демократия вышла очевидным победителем, дал Фрэнсис Фукуяма в своей статье «Конец истории», опубликованной в 1989 г. Основной тезис Фукуямы играл на руку триумфалистам. Однако сам он таковым не был. Тон его статьи был скорее предостерегающим, чем восторженным. Как и Токвиль, он боялся, что демократия не сможет понять природу своего успеха. То, что Фукуяма заработал репутацию публичного интеллектуала, ставшего лицом безудержного демократического оптимизма 1989 г., не вполне обосновано. Его выкладки не слишком помогали понять события, происходившие в этом году одно за другим. Однако он, сам того не желая, позволил предугадать некоторые из проблем, поджидавших в будущем.

Любому человеку, которому довелось пережить 1989 г., понять этот год было трудно. Было ясно, что происходит нечто судьбоносное. Но сложно было выяснить, какой из этого извлекать урок. Демократии доказали свою долгосрочную устойчивость. Но намного менее очевидным было то, как они это сделали и что это значит для будущего. Знание о собственных скрытых силах, которое было дано демократическим режимам, не привело к их большему самопознанию или самоконтролю. Из мук XX в. демократия выходила победительницей. Но она не сильно поумнела на своем опыте.

Пророки

Кто же все-таки сумел понять, что случится? Перебирая многочисленные прогнозы, сделанные в 1980-е годы, трудно найти хоть кого-нибудь, кто действительно предсказал бы произошедшее. Это не значит, что люди не понимали, что вокруг них происходило. Практически всем было ясно, как внутри системы, так и за ее пределами, что у Советского Союза большие проблемы, причем задолго до того, как он развалился. В 1980-е годы западные интеллектуалы, когда приезжали из России, уже не рассказывали о том, что увидели будущее. Те, кто на самом деле там побывали, обычно возвращались с чувством смутной подавленности – Россия представлялась им мрачным местом, куда вообще не стоит ездить: слишком все неустроенно, неудобно и опасно.

Но на Западе лишь немногие ощущали уверенность в грядущем роспуске советской власти. В 1980-е годы в западных демократических странах оказались крайне востребованы книги, предсказывавшие провал, а не победу. Отчасти это объясняется тем, что демократические режимы всегда ждут подобных книг: продать рассказы о гибели проще. Но также в этом отражалось общее ощущение того, что настоящий кризис еще впереди. В 1984 г. французский интеллектуал Жан-Франсуа Ревель опубликовал книгу под названием «Как умирают демократии», к которой очень серьезно отнеслись по обе стороны Атлантики (позже Пегги Нунан включила ее в список книг, которые в Белом доме времен Рейгана прочли буквально все). Ревель доказывал, что, хотя Советский Союз бьется в предсмертной агонии, не исключено, что за собой в могилу он утянет и западную демократию. Он писал: «Вполне возможно, что в конечном счете демократия окажется лишь исторической случайностью, кратким промежутком, который заканчивается у нас на глазах» [Revel, 1984, р. 3]. Когда наступал решающий момент, демократиям не хватало духа для вступления в последнюю схватку: обычно они топтались на месте, шли на уступки врагам и потакали своим избирателям. Советы были лучше к этому подготовлены. Почти все сказанное Ревелем не было новым: его основной тезис о демократических слабостях представлял собой сборную солянку хорошо известных идей, взятых из общепринятых источников (Платона, Токвиля, Ницше). Но он нашел преданных читателей, поскольку этот аргумент легко отстаивать как в хорошие времена, так и в плохие. Казалось, что Запад наконец-то вот-вот выиграет «холодную войну». «Ага», – сказал Ревель, – именно поэтому нам и нужно призадуматься. Для демократии хорошие новости – это всегда замаскированные плохие новости.

В США к концу 1980-х годов внимание общественности было приковано к двум другим книгам, в которых рассказывалось, почему все намного хуже, чем кажется. В 1987 г. все поголовно читали «Закат американского разума» Алана Блума, ставший невероятным бестселлером, в котором объяснялось, почему из-за распущенности и постмодернизма американские университеты превращались в безнравственные дворцы удовольствий. Блум был историком идей, одним из учеников которого являлся Фукуяма. Он утверждал, что постепенно распространяющийся релятивизм съедает демократию заживо. Как и Ревель, Блум в доказательстве своей основной мысли опирался на обычные источники (Платона, Токвиля и Ницше), хотя у него был проведен новый кастинг злодеев (Мик Джаггер изображался большей угрозой для западной демократии, чем Карл Маркс). Книга эта, если прочесть ее сегодня, покажется не слишком уравновешенной. Но тогда ей удалось зацепить страстное стремление к философской достоверности в этом неопределенном мире, а также поощрить извечный аппетит демократии к тому, чтобы выслушивать о себе только самое худшее.

В следующем году концепцию Блума потеснил другой академический блокбастер – книга Пола Кеннеди «Взлет и падение великих держав», – в котором американцам было сказано, что хорошие новости для них закончились. Кеннеди был историком экономики и военного дела, он не интересовался Платоном или Ницше, которые ни разу не упоминаются в его работе (там есть Токвиль, но только в роли того, кто предсказал, что однажды главным врагом Америки будет Россия)[66]. По Кеннеди, главное совсем не в том, что США являются демократической страной; ключевой факт в том, что они создали империю, а потому вынуждены страдать от имперского перенапряжения. Великие державы приходят в упадок потому, что экономические и технологические достижения, которые позволили им занять господствующие позиции, не способствуют выполнению военных обязательств, необходимых для того, чтобы остаться на достигнутом уровне. И США в этом плане ничем не отличались. Их дни в роли правителей мира сочтены. Они не смогут долго сдерживать своих соперников (ЕС, СССР, Японию, Китай). Сколько осталось времени? Кеннеди не хотел давать точного ответа, не в последнюю очередь потому, что хорошо понимал: у советской империи проблем еще больше, чем у американской. Ни та, ни другая еще не подошли к концу. Несмотря на экономические трудности, испытываемые СССР, Кеннеди твердо стоит на своем: «Это не значит, что СССР скоро рухнет» [Kennedy, 1987, р. 513]. По его прогнозам, соперничество сверхдержав должно было продлиться еще примерно 20 лет. Но потом все ставки будут биты.

О книге Кеннеди много говорили по ходу президентских выборов 1988 г. Джордж Г.У. Буш был вынужден отстаивать глобальные претензии Америки, защищая их от критики своего демократического соперника, Майкла Дукакиса, который исходил из более мрачных предсказаний. Такие предсказания помогают продавать книги, но выборы выигрываются на оптимизме. К моменту, когда Буш отслужил на своем посту около года, аргументация Кеннеди стала казаться безнадежно устаревшей. «Холодная война» была завершена, а поскольку никаких вменяемых соперников у США не было, Америка и ее политическая система получили, похоже, абсолютное преимущество. Но если 1989 год показал, что Кеннеди ошибался, кто же тогда оказался прав? Тот факт, что целое десятилетие до распада советской империи преобладали пессимисты, означал, что истинных пророков следует искать в более далеком прошлом. Намного более далеком. А потому людьми, как стало принято думать, прозревшими будущее, были признаны старики, которые долгие годы вели свою борьбу в одиночестве. В 1989 г. на Западе пророками и героями революционного поворота стали Кеннан и Хайек.

Кеннана в 1989 г. нахваливали как самого мудрого из мудрых человека, который сумел все это предвидеть. В апреле он предстал перед сенатским Комитетом по иностранным делам, и каждый из тех, кто к нему обращался, не преминул отметить, насколько он польщен оказаться с ним в одном помещении. Кеннану, тщеславному человеку, которого недооценивали целых 40 лет, эти похвалы были по душе. Тем не менее единственный вопрос, на который он ответил с некоторым интеллектуальным удовлетворением, – это вопрос о том, можно ли считать победу в «холодной войне» плохими новостями для Америки. Разве стране не нужен был вызов, чтобы она сохраняла свои добродетели? Да, это так, – согласился Кеннан.

Дело в том, что Кеннан был не слишком доволен исполнением своего предсказания о распаде советской власти. Войну, получалось, выиграли люди, которые не понимали, что делают. Они не выучили свой урок, и теперь он боялся, что они его никогда не выучат. «В этом я не вижу ничего обнадеживающего», – написал он летом, вскоре после того, как за вклад в борьбу его наградили Президентской медалью Свободы (цит. по: [Gaddis, 2011, р. 673]). Когда в ноябре была разрушена Берлинская стена, он не отказался от своего мнения. Все это происходило слишком быстро, слишком импульсивно, несдержанно. Во времена драматических перемен ключевым словом должно быть «осторожность». Никто не должен слишком увлекаться. Никто не должен верить, что оказался прав.

Особенно Кеннану хотелось, чтобы политические лидеры Америки не думали, что их курс, который они приняли во время «холодной войны», оказался правильным. Хуже всех были сторонники Рейгана. Кеннан был в отчаянии от президентства Рейгана, которого он считал предвзятым глупцом. Он не отказался от этой позиции, несмотря на то, что на втором сроке Рейган попытался сделать многое из того, чего больше всего хотел и Кеннан, включая значительное сокращение ядерных арсеналов. Проблема Рейгана заключалась в том, что любые взвешенные действия сопровождались стремлением трактовать весь мир в манихейских категориях, что было слишком типично для бездумного демократического мнения. С точки зрения Кеннана, Рейган представлял собой худшие стороны демократии: безответственно потакая толпе, он в итоге сделал кое-что хорошее, но не по тем причинам, которые должны были быть, а это можно считать столь же опасным, как если бы он и вовсе ничего не сделал. События 1989 г. не слишком убедили Кеннана в том, что мир стал безопаснее: в нем все еще имелось слишком много ядерного оружия. Но благодаря этим событиям мир определенно стал глупее, поскольку утвердилась упрощенная байка о демократическом триумфе. Отличным примером этой глупости стало неуместное рвение в деле объединения Германии. Кеннан думал, что спешка, с которой люди пытались заполучить победные трофеи, была гротескной и абсурдной.

[65] Термин «недуг» [malaise] в этот период стал ассоциироваться с известным телевыступлением Джимми Картера от 15 июля 1979 г., известным под названием «Речь о недуге». Картер говорил о кризисе уверенности, который, как он считал, поразил американскую демократию. На самом деле сам Картер не использовал слово «malaise» (так же, как Джеймс Каллагэн никогда не произносил в том же году слов, которые намертво к нему приклеились: «Кризис? Какой кризис?»). Главной у Картера была та же тема, что и в телеобращении Никсона, сделанном несколько лет назад: необходимость экономии энергии и независимость.

[66] Имеется в виду ссылка на знаменитый заключительный пассаж из первой книги «Демократии в Америке»: «В настоящее время в мире существуют два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англоамериканцы… У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира» [Токвиль, 1992, с. 272].