Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1974 г. Кеннан доказывал, что Советы попались в ловушку неумения признавать собственные ошибки, поскольку они подписались под детерминистской теоретической системой, утверждавшей, что они всегда правы. Теперь же он боялся, что в ту же самую ловушку попался и Запад. Его личная неудача в 1989 г. состояла в том, что никто не хотел выслушивать от него такие вещи. Человек, которого хвалили, был Кеннаном 1947 г., который в одно оптимистичное мгновение своей жизни изложил свое видение далекого будущего, но не Кеннан, который следующие 40 лет провел, пытаясь внести поправки в сказанное им ранее. С его собственной точки зрения, долгая борьба в одиночестве, необходимая, чтобы ткнуть американскую демократию носом в ее собственные ограничения, продолжалась. Кеннану в 1989 г. было 85 лет, но он нисколько не утратил своих способностей, а потому его недовольство кажется особенно красноречивым. К нему относились как к старику, который некогда опередил свое время. За несколько лет до этого один комментатор из «New York Times» написал, что мир обращался теперь к Кеннану не за конкретными советами, а за «проблесками необычной и даже мистической пророческой силы» (цит. по: [Gaddis, 2011, р. 673]). Он не был пророком, которого не услышали в собственной стране; его ценили как пророка, тогда как он хотел, чтобы его признали в качестве кого-то другого.

Хайеку в 1989 г. было 90 лет, и его страхи были гораздо более обостренными. Он перестал появляться на публике в 1985 г., страдая от болезней и депрессии. Он дожил до крушения Берлинской стены, и от его имени было послано сообщение, в котором ее снос приветствовался. Но он не мог публично радоваться этому. Двумя годами позже Хайек был награжден Президентской медалью Свободы, но он был слишком болен, чтобы приехать в Вашингтон, где ее должны были вручать. За него ее получил сын. Остин Ферс, директор стратегического планирования в Белом доме, сказал на церемонии: «События в Восточной Европе доказали правоту этого человека, как ни одного другого в XX в.»[67] На этот период Хайек едва ли понимал, что говорилось и делалось от его имени.

Смог бы он одобрить это? Хайека в 1989 г. прославляли за то, что он создал интеллектуальную систему, объясняющую триумф рынка над плановой экономикой. С этим у него никаких проблем не было, поскольку это было его главное кредо. Также ему вполне могла прийтись по душе идея, что он смог предвидеть конец задолго до всех остальных. В 1983 г. на одном публичном собрании в Институте Гувера его попросили привести основания для его оптимистичной оценки возможности крушения коммунизма. Он ответил историей из личной жизни, пересказав эпизод, который, по его собственным словам, «дал ему больше надежды, чем что-то еще». Один русский ученый, приехавший в гости, как-то отобедал с ним в его лондонском клубе. Хайек спросил своего гостя, что его на Западе больше всего удивило. Ученый ответил: «У вас все еще так много марксистов. У нас ни одного!» (цит. по: [Ebenstein, 2003, р. 234]).

Для Хайека значение имела война идей. Ему было ясно, что русские выбросили белый флаг. Но если одна сторона поняла, что ошибалась, это еще не значит, что другая сторона могла заявить, будто была права. Запад побеждал вопреки собственным идеям, а не благодаря им. В Британии на вершине популярности оказалась Маргарет Тэтчер, которая однажды хлопнула по столу своим томиком «Конституции свободы» Хайека и заявила: «Вот во что, джентльмены, мы верим!»[68] Но даже тэтчеризм, с точки зрения Хайека, не был надежным путем к демократии. Он все еще слишком сильно зависел от капризов большинства, его привязанности к дешевым кредитам и социальному страхованию. Задача всей жизни Хайека состояла в том, чтобы заставить демократии понять, что им нужно обуздать самих себя, приучиться к дисциплине. Конец «холодной войны» не говорил о том, что к предупреждениям Хайека относительно демократической распущенности прислушались. Напротив, он мог навести демократии на мысль, что она сошла им с рук.

В этом Хайек мог бы оказаться прав, но не в том смысле, в каком сам думал. 1989 год, несомненно, не подвел черту под демократическими эксцессами; скорее, он обозначил начало их новой эпохи. Хайек, однако, ошибался в том, в чем он ошибался всегда, а именно в предпосылке, будто демократические эксцессы обязательно будут стадией на пути к рабству. Он продолжал верить в то, что демократию всегда влечет песнь социалистических сирен о безопасности и что только конституционная защита могла бы защитить ее от ее же слабостей. Без этих предохранительных мер демократии будут и далее потакать своим избирателям, уничтожая свои рыночные свободы.

В 1980-е годы Хайек был готов согласиться с тем, что в этом он близок с Шумпетером, человеком, которого ранее он высмеивал как фаталиста. Демократии, перебивавшиеся от одних выборов к другим, с их политиками, которые говорили все что угодно, лишь бы их выбрали, шли по гибельному пути. Поскольку он не видел признаков того, что западные демократии введут конституционные ограничения на власть своих политиков, Хайек не считал, что есть какие-то реальные надежды на спасение. «Я не думаю, что можно будет успеть провести реформу, – сказал он в одном из своих последних интервью в 1983 г. – Скорее, я боюсь, что мы вернемся к какому-нибудь варианту диктаторской демократии… И если система не выдержит нагрузки, пройдет очень много времени, прежде чем снова возникнет настоящая демократия»[69].

Хайек не смог заметить, что демократии не просто потакали своим избирателям. Они еще и дистанцировались от них. В 1980-е годы постепенно стало ясно, как западной демократии удалось восстановиться после кризиса 1970-х годов: этого добились политики, признавшие границу собственных полномочий. Они не могли победить инфляцию; избиратели не позволили бы им предпринять необходимые для этого болезненные меры. Поэтому они передоверили эту задачу независимым руководителям центробанков, которые, вооружившись антиинфляционными целевыми показателями и будучи свободными от давления выборов, сделали за них эту работу. И, по словам одного критика, в самом скором времени это объяснение было «отшлифовано настолько, что приобрело вид нравоучительного рассказа» [Roberts, 2010, р. 28]. Передача ключевых решений недемократическим структурам спасла демократию от самой себя. Не каждый случай идеально ложился в эту историю. Например, в Британии правительство сохраняло власть определять процентные ставки на протяжении всех 1980-х годов; независимость Банка Англии была установлена только в 1997 г. Однако можно было подогнать эту историю под любой случай. Просто вышло так, что в Британии победа над инфляцией доказала наличие особых качеств и железной воли у Маргарет Тэтчер, размахивающей Хайеком.

Этот нравоучительный рассказ был закреплен событиями 1989 г. Плановая экономика провалилась. Свободный рынок победил. Демократия выиграла потому, что признала собственные слабости и научилась справляться с ними. Хайек стал героем этого рассказа: он указал путь к победе. Однако Хайек – не тот герой, который нужен для этой истории. Демократии выучили свой урок не так, как ему хотелось, поскольку они для себя этот путь не выбирали. Победа над инфляцией, как и победа над коммунизмом, стала результатом ряда решений, принимаемых от случая к случаю. Демократические политики действовали исходя из слабой надежды и духа импровизации, а не накопленного опыта и конституционной мудрости. Успех в таком беспорядочном начинании грозил взрастить своего рода фатализм. Это был не тот фатализм, которого Хайек всю свою жизнь боялся, – не сдвиг в сторону мягкой демократической тирании. Это был другой тип демократического фатализма, о котором предупреждал Токвиль и которым Хайек систематически пренебрегал: фатализм, возникающий из успешных экспериментов. Конец «холодной войны» заставил западные демократии принять импровизацию за постоянство, а временные меры за глубокое понимание способов решения их проблем.

Кеннан хотел, чтобы «холодную войну» выиграли демократии, которые доказали свою дисциплинированность, нужную для сдерживания; Хайек хотел, чтобы ее выиграли демократии, которые перестали бы использовать свои мажоритарные полномочия. Но на самом деле ее выиграли демократии, которые не знали, с чем они имеют дело. Они были испуганы, рассеяны и безрассудны. Все, что они могли, – так это надеяться на лучшее. Они перестали обращать внимание на то, как руководители центробанков стали бороться с инфляцией, но они все еще не желали балансировать бюджет. Чтобы отвлечься от ужасов ядерного Армагеддона, они смотрели телевизор и ходили за покупками. Именно так и была выиграна «холодная война»: людьми, чье внимание было отвлечено на что-то другое. В одном известном интервью, данном в 1976 г., Кеннан, который всю свою жизнь был особо озабочен связью между демократией и порнографией, заявил: «Если судить по актуальному положению вещей, я не вижу большого смысла создавать отряды для обороны порномагазинов в центре Вашингтона от русских» [Urban, 1976, р. 36]. Порномагазины все еще неплохо себя чувствовали, когда русские отказались воевать (причем легкий доступ к порнографии стал одной из рыночных свобод, которую Запад вскоре экспортировал в новые восточные демократии). Кеннан хотел, чтобы демократия заслужила свою победу. Того же хотел и Хайек. Оба они были в душе моралистами и политическими пуританами. Но это означало, что бездумная демократия не могла не разочаровать их в момент своего успеха.

Западная демократия не смогла себя обуздать. Она даже не нашла для себя того, кто решал бы за нее проблемы. Она просто продолжала работать, как и раньше. Ее победа опиралась на ее внутреннюю приспособляемость, а не на самоконтроль. Демократия не смогла взять судьбу в свои руки, однако она принимала любой поворот истории, с которым сталкивалась, и справлялась с ним, как ни одна другая конкурирующая с ней система. Она продолжала стоять, когда все остальные пали. Человеком, который усмотрел космическое значение в этой устойчивости, был Фукуяма. Большие политические битвы закончились. Оставались только незначительные различия.

Посреди всеобщего возбуждения 1989 г. Фукуяма настаивал на том, что нужен взгляд в далекое будущее[70]. В соответствии с таким взглядом, у либеральной демократии теперь было абсолютное преимущество; она выиграла, оставшись единственным претендентом на победу. Это была всего одна политическая идея, у которой могло быть какое-то будущее. Все остальное было пущено под откос. Это не значило, что мир осознанно выбрал демократию как предпочтительный вариант, и Фукуяма не думал, что есть какой-то смысл доказывать, будто демократический выбор пойдет всем на пользу (факты, особенно в плане демократии и экономического развития, не позволяли сделать однозначного вывода). Достаточно, однако, было того, что все другие великие идеи истории перестали быть источником вдохновения. Сначала фашизм, а потом и марксизм-ленинизм не смогли выполнить своих обещаний. Пережить эту неудачу они не смогли; без обещания лучшего будущего они оставались попросту памятниками жестокости и неэффективности. Либеральной демократии, чтобы оставаться в победителях, не нужно было выполнять свои обещания. Ей было достаточно просто не отказываться от них, хранить их в качестве того, во что все еще имело смысл верить.

Конец истории представлял победу демократии в царстве идей, которое никак не пересекалось с тем, что Фукуяма назвал «тривиальными предложениями американских политиков в год выборов» [Fukuyaman, 1989, р. 5]. Он посчитал ненужным разбираться в возне, связанной с книгой Пола Кеннеди «Взлет и падение великих держав», поскольку его аргументы были не о том. В явно экономной по своим принципам истории Кеннеди упускалось нечто важное, а именно, что убеждения тоже имеют значение. Судьба американской демократии будет определяться не ее материальными условиями. Демократия обречена только в том случае, если люди начинают думать, что она обречена; в противном случае она может выжить. Кроме того, демократические общества способны приспосабливать свои убеждения к обстоятельствам; они, во всяком случае, остаются гибкими. Так что конец истории был еще и победой гибкой идеи. Но и только. Это не было победой идеи, которую кто-либо мог бы контролировать. Ее нельзя было использовать для корректировки будущего. Она не предопределяла, что случится в кризисных ситуациях вроде сложившейся в 1989 г., и ей нельзя было воспользоваться в случае обострения ситуации. Ее преимущества были заметны только с определенного расстояния.

Аргумент Фукуямы был крайне претенциозным, в том числе и благодаря пафосному названию его книги, но он позаботился сопроводить его множеством оговорок. Он никогда не говорил, что конец истории будет чем-то приятным и опрятным. Однако критики Фукуямы, которых было немало, этих оговорок не заметили. Они увидели только пафос. Если говорить словами индийского экономиста Джагдиша Бхагавати, статья Фукуямы показалась «радостным первобытным воплем воина, попирающего павшего врага» [Bhagwati, 2005, р. 13]. Это была карикатура, но она приклеилась. Когда события 1989 г. развивались в соответствии со сценарием конца истории, Фукуяму считали человеком, который его написал. Когда же они отклонялись от этого сценария, что было неизбежно, его считали тем, кто все перепутал. Ральф Дарендорф, который в 1974 г. высмеял мысль о том, что демократия провалилась, с тем же презрением отнесся и к идее, что в 1989 г. она одержала победу. Он высмеивал Фукуяму за претенциозность и невыносимое самомнение, считая его опасным идиотом. Дарендорф говорил, что ни одна «система» никогда не побеждает, поскольку единственное, что выигрывает в долгосрочной перспективе, – это экспериментирование и гибкость [Dahrendorf, 1990; Дарендорф, 1998]. Попытки увенчать либеральную демократию короной исторического победителя обрекли бы ее на путь коммунизма: она стала бы неповоротливой, негибкой и в конечном счете хрупкой. Она бы треснула, и пришлось начинать эксперименты заново.

Дарендорф был несправедлив. Фукуяма защищал идею, а не систему. Он понимал, что величайшим преимуществом этой идеи была ее гибкость, ее способность приспосабливаться. Либеральная демократия в конце XX столетия была все еще сильна потому, что смогла приспособиться ко всему, что только случилось в этом столетии, даже если и не могла контролировать происходящее. Демократия создала пространство для истории; ни одна другая система правления не могла этого сделать.

И все же, хотя Фукуяма защищал приспосабливающуюся идею, а не фиксированную систему, в его аргументации было два пробела. Во-первых, было неправильно говорить о конце истории. Конечно, это не была ошибка лично Фукуямы. Это выражение, в котором были затерты все тонкости его рассуждений, сделало его богатым и знаменитым; какое-то время он был самым известным интеллектуалом в мире. Но это выражение не соответствовало той идее, что демократия сохранилась потому, что была способна приспосабливаться к любым историческим напастям. Раз так, не было причины предполагать, что победа демократии приведет к концу истории. Демократия всегда оставляет пространство для конкурирующих взглядов, неожиданных поворотов и нежданных соперников. Она не закрывает будущее. И именно так ей удается пережить превратности истории, именно поэтому она не кладет им конец.

Во-вторых, Фукуяма не слишком много сказал о том, на что будет похожа жизнь после победы приспосабливающейся идеи, которая скрывается за поверхностью событий, всегда ускользает, которую невозможно схватить в тот или иной момент, поскольку она доступна только в долгосрочной перспективе, – идеи, над которой ни у кого нет непосредственной власти. Картина, которую рисует Фукуяма, чтобы изобразить такое положение вещей, представляет мир банальности и скуки. «Конец истории, – говорит он, – будет очень грустным временем… В постисторический период не будет ни искусства, ни философии, только вечная забота о музее человеческой истории» [Fukuyama, 1989, р. 18]. Образцовыми обитателями этого мира представлялись жители Западной Европы, чье послевоенное существование, по мнению Фукуямы, стало «постисторическим» еще до того, как история, собственно говоря, закончилась. Европейцы уже жили в «вялых, богатых, самодовольных, зацикленных на себе и слабовольных государствах, у которых не было более великого проекта, нежели героическое создание Общего рынка» [Ibid., р. 5]. Европа была прекрасным местом для жизни, но в нем нельзя было сделать ничего значительного. Таково это демократическое будущее.

Это хорошо известный образ демократического фатализма: пассивные граждане, которые живут не слишком яркой жизнью, довольствуясь тем, что они отдали себя течению своей приятной судьбы. Такая картина воспроизводит некоторые из опасений Токвиля относительно конформизма в эпоху демократии. Но это лишь одна из сторон демократического фатализма. Фукуяма совершенно упустил из виду его другую сторону. Люди, которые живут с идеей политики, которая управляет их судьбой, но остается при этом вне их контроля, могут также стать нетерпеливыми, безрассудными и излишне смелыми. Они не будут воздерживаться от грандиозных замыслов, а, напротив, всей душой примут их, будучи уверенными в том, что история на их стороне. Фукуяма мог предположить только одну возможность для нового начала истории: это произойдет, если люди устанут от своего материального комфорта и заново откроют в себе вкус к интеллектуальному приключению. Это слишком узкий взгляд на вещи (и к тому же слишком интеллектуалистский). Он игнорирует неугомонность любых демократических обществ, в том числе и самых удобных. Также он игнорирует фрустрацию от жизни с победившей идеей, чьи преимущества вроде бы вполне материальны, но никогда не даются в руки. В демократических обществах люди вечно пытаются воспользоваться этими преимуществами, они продолжают совершать ошибки, а потому история продолжается. Даже в скучных и удобных старых государствах Западной Европы.

Посторонние

В Европе к концу 1989 г. было ясно, кто победил, а кто проиграл. Проиграли коммунистические правительства Восточной Европы, как и их советские покровители. Всего за несколько месяцев эти режимы рухнули в Польше, Венгрии, Восточной Германии, Болгарии, Чехословакии и, наконец, в Румынии. Победителями были люди, жившие в Восточной Европе, которые избавились от своих деспотов с минимальным кровопролитием, а также демократии Запада, которые достаточно долго не сходили со своего курса, чтобы увидеть, как они сделают это.

Однако эта четкая картина подходит лишь для определенного промежутка времени и пространства. Чем дальше от 1989 г., тем больше она размывается. Народная власть в новых демократических странах Восточной Европы быстро истрепалась; старые коммунисты вернулись в новом обличье и выиграли выборы; демократия вскоре снова взялась за свое, начала путаться и копаться. Также картина эта размывается по мере удаления от Европы. И это относится как к событиям собственно 1989 г., так и к последующему периоду. Очевидный паттерн, сложившийся в Европе к концу года, не распространялся на мир в целом. На глобальном уровне было далеко не так ясно, кто стал подлинным победителем и кто на самом деле проиграл из-за распада советской империи.

«“Холодная война” закончилась, и выиграла Япония», – этот насмешливый заголовок, появившийся как шутка, к концу 1980-х годов стал чем-то вроде трюизма. Япония была демократической страной, чья сила и статус как нельзя более ясно укрепились за всю историю взлетов и падений «холодной войны». Борьбу она закончила стабильной и безопасной страной без военных противников, а что самое главное – очень богатой. К концу 1989 г. токийский индекс фондового рынка Nikkei достиг почти 39 тыс. пунктов, и на его долю приходилось почти 40 % совокупной стоимости всех фондовых рынков мира. Японские мультинациональные корпорации скупали фирмы и недвижимость по всему миру, включая Америку, где они начали даже покупать Голливуд. Японских туристов все чаще встречали на Западе. В 1965 г. за границу съездило всего лишь 300 японских отпускников. В 1989 г. этот показатель достиг 10 млн. Японские потребительские товары, особенно в сфере новых передовых технологий, заполонили все рынки. В 1980-х годах Япония не впала в свой кризис, который стал бы вариантом западных 1970-х, она, напротив, вырвалась вперед. Вопрос был теперь не в том, догонит ли Япония проблемы, которыми мучился весь остальной мир, а в том, сможет ли весь остальной мир догнать Японию.

В 1980-х годах на Западе начался бум книг про Японию, в которых предсказывалось ее грядущее господство, с самыми разными заголовками: «Япония, номер первый: уроки для Америки» (1980 г.) или «Перемена мест: как мы позволили Японии вырваться вперед» (1988 г.). Во «Взлете и падении великих держав» Кеннеди назвал Японию поднимающейся державой, которой с большой вероятностью были уготованы «заманчивые призы XXI столетия» [Kennedy, 1987, р. 459]. По словам Кеннеди, дело не только в том, что Япония получила очевидное преимущество в производстве компьютерного оборудования и программного обеспечения (распространенная на заре Интернета оценка, правда не совсем верная), но и в том, что высокий уровень сбережений в Японии, контрастирующий с постоянно растущим долговым бременем США, вскоре должен был превратить Японию в «банкира всего мира». Чего Японии не хватало, так это военной стратегии, соизмеримой с ее растущей экономической мощью. Ее судьба будет решаться тем, сможет ли она создать для себя такую стратегию.

В середине 1989 г. в «Atlantic Monthly» вышла статья под названием «Сдерживание Японии». Автором ее был Джеймс Фэллоус, бывший спичрайтер президента Картера. Он доказывал, что Америке нужна новая стратегия противодействия растущей японской угрозе. Эта угроза во многих отношениях была полной противоположностью советской. Если последняя определялась идеологией, то японская экспансия характеризовалась отсутствием идеологической цели и даже просто каких бы то ни было «принципов». Фэллоус заявил, что Япония особенно опасна именно своей верой в то, что она действует исключительно прагматически, пользуясь любыми возможностями в сфере бизнеса, какие только ни подвернутся. Япония демонстрировала своим поведением непринужденную безжалостность «постидеологической» сверхдержавы.

И словно бы подтверждая эту мысль, некоторые японские политические и бизнес-лидеры начали задаваться вопросом о том, не пришло ли для Японии время перестать стесняться своей растущей силы. Синтаро Исихара, министр правительства, и Акио Морита, один из основателей «Sony Corporation», летом 1989 г. опубликовали получившее широкую огласку эссе под названием «Япония, которая может говорить “нет”». Они утверждали, что Японии не нужно положение служанки США, пошатнувшегося гиганта, отягощенного проблемами, которые он сам же и создал. Экономические преимущества Японии означали, что ей больше не нужно притворяться, будто у нее нет более широких геополитических амбиций. Пришла пора Японии определить свои условия, на которых она будет участвовать в новом мировом порядке.

Риторика соперничества США и Японии в 1989 г. становилась все жестче – как раз в то время, когда конкуренция США и СССР сошла на нет. Было очевидно, что США и Япония в «холодной войне» стояли на одной стороне. Обе страны были демократиями. Тогда почему же они не могли быть обе победительницами? Отчасти ответ в том, что демократиям нужны враги, а потому они заполняют вакуум каждый раз, когда он образуется: демократия, побеждающая в идеологической борьбе своего основного конкурента, создает вакансию. Но в то же время это объяснялось культурной (да и, по сути дела, расовой) антипатией, которую «холодная война» подавляла, но не смогла полностью вытравить. Из-за «инаковости» Японии ее успех казался Западу угрозой, а японская «вежливость» не помогла развеять эти страхи – она лишь закрепляла впечатление, что на глазах у всего мира происходит нечто совершенно непонятное. Глобальное влияние Японии, как указал Фэллоус, ничуть не мешало изолированности, внутренне присущей японскому характеру. Миллионы японцев ездили в другие страны, но всегда «хорошо организованными и сугубо обособленными группами», отрезанными от благ внешнего влияния[71]. Они были повсюду, но в то же время нигде. Но Фэллоус интересовался и тем, почему этих японских туристов не было больше – 10 млн – это все равно менее 10 % общей численности населения. Сравнение же с другими демократиями было не в пользу Японии, поскольку в них за границу ездили гораздо больше людей (даже число американцев, известных домоседов, съездивших в 1989 г. за рубеж, составило 15 %). Это было похоже на старую шутку Вуди Аллена: «Здесь такая ужасная еда» – «Да, и такие маленькие порции».

У недоверия Запада к Японии была и другая причина: растущее подозрение, что Япония на самом деле не была демократией. Хотя в стране часто менялись высокопоставленные чиновники, почти весь послевоенный период власть оставалась в руках одной и той же партии (несмотря на некоторые изменения в ее названии). За 40 лет либералы ни разу не проиграли выборы. Если проверкой демократии является мирная передача власти, когда избиратели принимают решение, что пришло время для перемен, Япония никогда такой проверки не проходила. Японская политика была построена в действительности на кликах, корпорациях, и внешнему наблюдателю она казалась непроницаемой. Главные решения принимали элиты, отбиравшие себя сами, иногда враждовавшие между собой, но, по-видимому, неподвластные демократическому контролю. Говоря словами одного комментатора, японские политики поднимались и падали «на зыбучем песке фракционной политики, но не силой народного голосования или мандата» [Emmott, 1989, р. 204]. Премьер-министры приходили и уходили, часто они были вынуждены покидать свой пост из-за скандалов. Однако власть оставалась в руках одних и тех же людей. Япония стала темой одного граффити с жалобой на демократию, популярного в 1970-х годах: не важно, за кого вы голосуете, правительство все равно пролезет.

У японского государства было множество переплетающихся связей с крупным бизнесом, причем японская экономика жестко регулировалась. Крупные игроки получали государственную поддержку и даже защиту. Такую структуру стали называть «азиатским капитализмом». Не все успешные капиталистические государства Азии были демократическими: Южная Корея была демократией время от времени; Сингапур был мягкой, но совершенно однозначной автократией. В Японии же казалось, что внешние формы демократической жизни – выборы, верховенство права, критическая пресса – скрывают подлинную реальность. Демократия представлялась поверхностной чертой японской жизни – формальной, детально разработанной и при этом пустой. Под этой поверхностью шли более мощные и с западной точки зрения более чужеродные процессы.

В контексте всех этих подозрений в 1989 г. была опубликована одна книга, которая своими проницательными прогнозами резко отличалась от преобладавших тогда настроений. Эту книгу, которая называлась «Солнце тоже садится», написал британский журналист (будущий редактор «The Economist») Билл Эммот. Он заявил, что Япония не так уж отличается от Запада. Японцы не прятали за формальностями демократической жизни некую секретную формулу экономического господства. Впечатление, будто у элиты страны не было никакой политической цели, являлось не дымовой завесой, а правдой. Они на самом деле не знали, что делать. Япония оседлала волну экономического процветания, не особенно понимая, куда она движется. Ее экономический успех, основанный на поразительно высоком уровне сбережений, породил огромные спекуляции и чрезмерную безрассудность; эти сбережения должны были на что-то пойти. Цена на японскую недвижимость, как и стоимость фондового рынка, достигла совершенно немыслимых высот. В то же время стареющее население Японии предъявляло все больше требований к ресурсам государства. Японии нужно было стимулировать внутренние инвестиции, чтобы гарантировать свое будущее, но вместо этого она экспортировала капитал: краткосрочные выигрыши оказались важнее долгосрочных потребностей. Все это были свидетельства не хитроумного глобального плана, а полного отсутствия такового.

Эммот сравнил положение Японии периода 1985–1989 гг. с положением США 1925–1929 гг., которые закончились крахом Уолл-стрит. Тогда Федрезерв удерживал ставки на низком уровне, чтобы поддержать стоимость фунта стерлингов; на этот раз японский центробанк сохранял низкие ставки, в том числе и для того, чтобы поддержать стоимость доллара. В обоих случаях желание поддержать удобный экономический порядок на международном уровне стало важнее всех остальных задач; и в обоих случаях предпочтение меньшего зла было признаком близорукости. Такие схемы не могли действовать вечно, и лучше быть готовым к тому, что они распадутся. Япония не была к этому готова, так же, как и США. Эммот также сравнил страхи относительно японского господства, распространившиеся на Западе в 1980-х годах, с европейскими (и особенно французскими) страхами относительно растущего американского влияния в 1960-х годах. Страхи эти оказались чрезмерными. Их развеял сначала никсоновский шок, а потом и нефтяной шок; выяснилось, что американцы так же уязвимы, как и все остальные. То же самое относилось и к японцам.

Один из ироничных моментов 1970-х годов заключался в том, что Япония ответила на потрясения этого десятилетия приспособлением и самодостаточностью – именно так, как должны были, по мысли Никсона, ответить американцы. Распад Бреттон-Вудской системы вытолкнул японцев из положения низкотехнологичного и малооплачиваемого производителя товаров массового потребления для Запада (напоминающего сегодняшнее положение Китая), заставив Японию стать высокотехнологичным, передовым производителем брендовых товаров, начиная с автомобилей и заканчивая компьютерами. В то же самое время резкий скачок цен на нефть подтолкнул японцев, у которых нефти было мало, исследовать альтернативные источники энергии и запустить программу строительства атомных электростанций. Однако за успех этих экспериментов пришлось заплатить. Он привел к новой негибкости. Способная к приспособлению Япония, разбогатев, стала более осторожной и неповоротливой. Возможно, что от следующего потрясения оправиться ей будет уже не так просто, поскольку страна, которая стала теперь настолько богатой и безопасной, вряд ли захочет признать необходимость пробовать нечто новое.

[67] Цит. по: Nassar S. Neglected Economist Honored by President // New York Times. 1991. November 19.

[68] О влиянии Хайека на Тэтчер см.: [Ranelagh, 1991].

[69] Nobel Prize Winning Economist Oral History Transcript. <http:// www.archive.org/stream/nobelprizewinninO Ohaye/nobelprizewinnin-00haye_djvu.txt>.

[70] Фукуяма никогда не объявлял себя пророком. Он легко признался в том, что в середине 1980-х годов, когда работал на относительно скромной исследовательской должности в американском Госдепартаменте, он, как и все, был уверен в том, что порядок «холодной войны» изменится не скоро. Также Фукуяма не утверждал, что способен объяснить драматические события, происходившие в 1989 г. Он открыто говорил о том, что его аргументация относится не к поверхности событий. Слишком многие другие комментаторы то и дело приходили в возбуждение, но все потому, что были склонны наделять повороты и превратности политической жизни чрезмерным смыслом. Они были готовы легко поменять позицию, если, скажем, «г-на Горбачева выгонят из Кремля или если новый аятолла провозгласит из какой-нибудь столицы, затерявшейся на Ближнем Востоке, о начале нового тысячелетнего царства» [Fukuyama, 1989, vol. 16, р. 3]. Но не Фукуяма.

[71] Fallows J. Containing Japan // Atlantic Monthly. 1989. May. P. 54.