Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нас преследует двойственное чувство – нашей относительной слабости в сравнении с Китаем и в то же время нашей относительной силы. У китайцев есть ряд краткосрочных преимуществ. В отличие от прошлых коммунистических режимов, они не стеснены идеологией. В отличие от демократий, они не стеснены конституционной системой сдержек и противовесов. Они могут применять технократические решения экономических проблем с большей легкостью, чем мы. Пока китайским властям удавалось относительно успешно справляться с последствиями краха 2008 г. (и здесь они добились определенно больших успехов, чем европейцы). В этом им сильно помогли ранее введенные ими ограничения на возможности инвестирования, доступные обычным гражданам Китая, – центральный курс эффективнее, когда от него никуда не деться. Китай, судя по всему, не стремится вести войны ради справедливости или морали, в отличие от того, чем в прошедшее десятилетие занимались западные демократии. Китайцы могут быть сколь угодно прагматичными (т. е. беспринципными), расширяя свое глобальное влияние. Однако нам известно также, что в долгосрочной перспективе авторитарным режимам все сложнее удовлетворять растущие ожидания своего населения, требующего большего участия в правлении. Китай по-прежнему остается довольно бедной страной (если считать по ВВП на душу населения) и у него очень большое население. Трудно представить, как сегодняшний режим сможет сдерживать недовольство, если оно продолжит расти.

Китай по отношению к Западу занимает в XXI в. примерно ту позицию, которую, по мнению Токвиля, занимала в XIX в. европейская монархия по отношению к американской демократии. У демократии были долгосрочные преимущества, однако в тот момент опасность для нее состояла в том, что ее переиграют менее склонные к рассуждениям и более решительные авторитарные режимы. В результате создается опасный мир, в котором обе стороны могут просчитаться: демократии начнут уклоняться от прямых вызовов, надеясь, что со временем заявят о себе их долгосрочные силы; автократии постараются заранее компенсировать свои недостатки, пытаясь спровоцировать конфронтацию уже в ближайшее время. Отношение между демократией и автократией всегда остается непредсказуемым и неустойчивым.

Тем не менее Токвиль увидел некоторую пользу, которую может принести такое расхождение. Демократиям, чтобы с них слетела спесь, нужны убедительные соперники. В XIX в. роль Америки заключалась в том, чтобы показать Европе возможность демократии; роль Европы – в том, чтобы показать Америке, что демократия не является неизбежной. Токвиль надеялся, что каждая сторона должна учиться у другой. Но в этом заключался своего рода парадокс: демократиям, чтобы оставаться честными и не плыть по течению судьбы, требовались автократии, однако существование последних было для них опасным, поскольку оно вовлекало их в неустойчивое отношение. Все, что может сбить с демократий спесь, грозит им проблемами, с которыми они, возможно, не знают, как справляться. Возвышение Китая ставит сегодня в похожее положение Запад.

Конечно, существуют значительные различия между тем временем и сегодняшним. Одно заключается в распространении демократии за пределы Европы и США на многие другие регионы. Вполне может оказаться так, что соперничество Индии как демократической страны с Китаем окажется одним из главных политических состязаний XXI в. Но индийская демократия вряд ли защищена от выявленных Токвилем обещаний и искушений, свойственных любой демократии. В некоторых отношениях Индия – современное государство, больше всего похожее на Америку XIX в., как ее понял Токвиль: это формально эгалитарная, но глубоко иерархическая страна с относительно слабым центром, хаотическая, но при этом крепкая. Индия два последних десятилетия росла почти так же быстро, как Китай, но не догнала его по многим показателям уровня жизни: ожидаемая продолжительность жизни в Индии примерно на 10 лет меньше (соответственно 64,4 и 73,5 лет), также она отстает по разным показателям здравоохранения и образования[98]. Индия сталкивается с затруднениями, когда ее актуальная экономическая модель пытается дать ответы на многочисленные требования ее демократической политики. Однако эта политика остается более приспособляемой, чем политика Китая. Есть надежда, что в долгосрочной перспективе Индия станет эффективнее Китая. Но есть и опасение, что этому успеют помешать краткосрочные последствия.

Уже после того, как Токвиль написал свою книгу, количество различных моделей автократического правления сильно выросло, особенно с конца «холодной войны». Соревнование идет уже не с монархией и даже не просто с диктатурой. Автократы научились выбирать лучшие из инструментов демократии, размывая границы между двумя системами. Такие гибридные режимы приобрели множество наименований: «конкурентный авторитаризм», «эксклюзивная демократия», «полуавторитаризм», «дефективная демократия» или просто «смешанные режимы». Одну из их версий представляет Россия Владимира Путина: репрессии совмещаются с либерализацией, а выборы сосуществуют с устойчивыми властными элитами. Предсказания, гласившие, что Россия будет увлечена демократической волной, которая поднялась после распада Советского Союза, оказались ошибочными. Россия не стала демократической страной. Она превратилась в псевдодемократическую клептократию, в которой люди используют деньги, чтобы получить власть, и власть – чтобы получить деньги.

Оказалось, что автократы с большей готовностью подхватывают подсказки своих демократических соперников, чем наоборот. Путин, чтобы сохранить власть, научился подражать гибкости демократических лидеров. Его режим отличается стабильностью, порожденной его жестокой приспособляемостью. Китайские власти учились у Запада (многие лидеры современного поколения учились на Западе), а также на собственных ошибках, совершенных в прошлом: крайне мала вероятность того, что повторится бедствие вроде голода 1958–1962 гг.[99] В период «арабской весны» некоторые автократические режимы показали большую изворотливость, чем другие, разобравшись, как можно удержаться у власти: непреклонность ничего не дает, в отличие от гибкости, особенно когда та включает безжалостные приемы.

Тем не менее это гибкость с определенными границами. Автократия остается решением, которое нельзя изменить, даже если она сочетается с элементами демократии. Автократы могут экспериментировать с демократией, но они никогда не позволят демократии экспериментировать с ними. Гибридные режимы сталкиваются с той базовой проблемой, которая возникает при попытке использовать в опасных ситуациях силы демократии. Этого нельзя сделать, не потеряв контроль. Вот почему во время кризиса полуавторитарные режимы возвращаются к авторитаризму, тогда как демократические режимы могут попробовать что-то другое.

Сегодняшние соперники демократии менее стеснены идеологией, чем в XX в., и имеют больше возможностей применять технические знания. Но им все еще не хватает приспособляемости. Это главная слабость в те времена, когда информационные технологии распространяются и адаптируются с головокружительной скоростью. Китайский режим может выделить много ресурсов на регулирование Интернета и мониторинг угрозы, которую он собой представляет. Он может использовать Интернет в качестве инструмента власти. Чего он не может – так это преобразовать свою собственную власть, чтобы использовать Интернет наилучшим образом. Он остается уязвимым перед любой технологией, которая приспосабливается лучшего него.

Это не означает, что Интернет обязательно демократизирует Китай. Режим не утратил способность принимать жесткие краткосрочные решения. Государства могут делать вещи, на которые информационные сети не способны. Государства участвуют в войнах. A «Google» не участвует, и не потому, что он так решил. Режим, не способный подстроиться под перемены, может попытаться направить их на свои частные цели. Вопрос в том, какое решение примет китайский режим, чтобы справиться со своими слабостями, пока не получил ответа. Вряд ли китайский государственный капитализм развалится как карточный домик – он не просто мошенничество. Было бы ошибкой считать, что в этом случае можно будет ориентироваться на пример распада Советского Союза.

У демократии все еще остаются ее преимущества. Но пользоваться ими, когда это нужно, у нее получается не лучше, чем у ее соперников. Мир ускоряется, но она остается несвоевременной формой правления. Китайское государство выяснило, как использовать преимущества Интернета, но не знает, как подстроиться под них. Демократии могут подстроиться под Интернет, но они не поняли, как использовать его преимущества. Предсказания, утверждающие, что новые информационные технологии пойдут демократии на пользу, оказались преждевременными. У развитых демократий есть доступ ко многим новым источникам информации. Они просто не знают, что делать со всеми ними.

Триумф демократии в XX в. был неполным и непреднамеренным. В XXI в. он может в какой-то мере пополниться. Но он все равно не будет планомерным, а это значит, что история продолжается.

Ловушка уверенности

Политику порой называют трагическим образом жизни. Мы сталкиваемся с неразрешимыми дилеммами и с перспективой провала, который наверняка ждет нас в далеком будущем: хорошего конца не бывает. Это слишком мрачный взгляд на вещи. Демократия – не трагедия; она непредсказуемо комична. Это ловушка. Мы не обречены. Мы просто заперты.

Чтобы демократия работала, люди должны в нее верить. Чем лучше она работает, тем больше они в нее верят. Но чем больше они в нее верят, тем с меньшей вероятностью они смогут узнать, что что-то пошло не так. Демократия живет мгновением, а силы свои проявляет со временем. Это расхождение порождает путаницу и неопределенность. Мы не можем ждать, пока эта путаница и неопределенность рассеются, поскольку это ожидание дает им возможность усилиться. Нам приходится жить с ними, от одного кризиса к другому, от одного восстановления к следующему. Мы всегда можем столкнуться с кризисом, с которым не справимся. Но нет смысла предполагать, что это обязательно случится. Если мы предположим такой ход развития событий, мы с большей или меньшей гарантией получим его, поскольку станем фаталистами. Лучше этого не предполагать. Это тоже форма фатализма, но это по крайней мере тот фатализм, который остается приспособляемым.

В книгах о политике можно найти множество метафор избегания замкнутых горизонтов. На последней странице «Конца истории и последнего человека» Фукуяма описывает историю как длинную цепь фургонов, которая тянется по холмам и пустыням, держа путь в город. Одни фургоны доберутся до цели, но не все; другие сломаются по пути, а на третьи нападут индейцы. Однако большинство все же достигнет пункта назначения. Придет день, когда достаточно фургонов дойдет до города, «чтобы любой разумный человек, посмотрев на ситуацию, согласился, что было только одно путешествие и только одно место назначения». Фукуяма подчеркивает, что мы еще не достигли этого момента. Также мы не можем сейчас сказать, что будет, когда большая часть фургонов доберется до города: «Не выйдет ли так, что их пассажиры, оглядев новые места, решат предпринять еще одно, и более дальнее, путешествие?» [Фукуяма, 2010, с. 505].

Это красивый образ, но не убедительный. Им представлен момент, когда демократии наконец признают, где они и откуда пришли, т. е. момент истины. Но этот момент никогда не наступит. Взгляд в даль и взгляд в близь не могут совместится в таком моменте. Не бывает окончательного момента признания. У демократий всегда остается склонность принимать одно место за другое и забредать куда-то не туда.

У Ницше была еще более привлекательная метафора освобождения. В «Веселой науке» он описывает момент, когда мы понимаем, что мертвое прошлое осталось позади, а будущее принадлежит только нам – и мы сами должны его сотворить.

…Наконец, нам снова открыт горизонт, даже если он и затуманен; наконец, наши корабли снова могут пуститься в плавание, готовые ко всякой опасности; снова дозволен всякий риск познающего; море, наше море снова лежит перед нами открытым; быть может, никогда еще не было столь «открытого моря» [Nietzsche, 2001; Ницше, 2014, с. 526].

Ницше говорил с философами – «рисковыми любителями знания». Он, конечно, не думал, что демократическое общество когда-нибудь сможет выйти в открытое море. Его удержат робость и недостаток предприимчивости. Но демократические общества намного пытливее, чем думал

Ницше. Хотя он и был прав в том, что они не видят открытого горизонта, даже смутно. Они ставят паруса, не слишком понимая, что там впереди. Они не смотрят далеко вперед.

Токвиль, пав духом после политических катастроф 1848 г., создал совершенно иную картину, объясняющую, что значит выйти в политическое море. В своем письме другу он написал, что чувствует себя так, словно сидит, согнувшись на дне лодки без руля, весел и компаса, и не в состоянии разглядеть берега моря. Все, что он мог, – так это сжаться в комок и ждать будущего. Он ничего не мог сделать со своей судьбой.

Но Токвиль не всегда был настолько угрюм. Более привлекательная метафора обнаруживается в лучшей книге из всех написанных о демократии. В «Демократии в Америке» Токвиль говорит о демократии как о реке, протекающей через историю [Tocqueille, 2000, р. 7; Токвиль, 1992, с. 30]. Мы плывем на хлипком суденышке (возможно, одном из тех американских пароходов, которые он так не любил). Река широка и быстра, но по обеим сторонам она зажата берегами. Она устремляется к морю, однако море далеко, и никто об этом не думает. Воды неспокойны, и впереди нас ждут опасности. Как удержать курс? Если сосредоточиться на какой-нибудь точке на берегу, вы рискуете потерять из виду то, что перед вами. Если же сосредоточиться на водоворотах и бурунах, что перед вашим судном, вы рискуете потерять из виду то, куда направляетесь. Нет простого способа решить эту задачу, можно лишь вечно бросаться то туда, то сюда. Без этого движения то туда, то обратно корабль со временем пойдет ко дну.

Таково положение демократии. Знание о трудностях не говорит нам, как удержать курс. Но все равно хорошо, что мы о них знаем.

Благодарности

Я проводил свое исследование и писал книгу, получив на 2009–2012 гг. грант «Leverhulme Major Research Fellowship». Я чрезвычайно благодарен «Leverhulme Trust» за оказанную мне поддержку, которая позволила взяться за этот проект и довести его до конца. Также я особо признателен моим коллегам по Кембриджу, которые вели за меня в этот период занятия со студентами, особенно Крису Бруку с факультета политики и международных исследований (POLIS) и Алистеру Фрэйзеру из Тринити-Холла.

На первоначальном этапе проекта мне помогали с исследованиями Кэролин Эшкрофт, Катрина Форрестер и Джеми Мартин. На последнем – Фредди Фокс. Катрина Форрестер также прокомментировала черновик рукописи. Их помощь принесла большую пользу этой книге.

Первоначальные этапы исследования были поддержаны в 2010 г. Австралийским национальным университетом в Канберре, где я смог опробовать некоторые из изложенных в книге аргументов. Приглашающей стороной, причем весьма щедрой, выступил тогда Боб Гудин, чье участие в тот момент и впоследствии я очень ценю. Кроме того, различные варианты аргументации, составляющей эту книгу, я представил на семинарах и лекциях в Кембридже, Оксфорде, Лондоне, Йювяскюле и Уппсале. Я хотел бы поблагодарить каждого, кто так или иначе дал мне отзыв на этих мероприятиях.

Я опубликовал несколько статей, основанных на некоторых из тем этой книги: в «Political Quarterly» – статью «Can Democracy Соре?» («Справится ли демократия?», 2011), опирающуюся на лекцию в «Принстоне в Европе», которую я прочитал в том же году. В «London Review of Books» – статьи «Will We Be Alright in the End? Europe’s Crisis» («Будет ли все хорошо? Кризис в Европе»), «Confusion Is Power: Our Very Own Oligarchs» («Путаница – это власть: наши собственные олигархи») и «Stiffed: Occupy» («Заглушенные: Оккупиру») (все они опубликованы в 2012 г.). И хочу искренне поблагодарить Мэри-Кэй Вилмерс и сотрудников «LRB» за то, что постоянно поддерживали и поощряли меня. Также бесценна была помощь моего агента Питера Страуса.

В Принстоне я работал с Элом Бертрандом, терпеливым и неизменно благосклонным редактором. Его внимание и скрупулезность принесли книге огромную пользу. Ян Шапиро дал очень полезные комментарии, прочитав черновик, и помог мне во многих других отношениях. Также я чрезвычайно признателен анонимному рецензенту из издательства Принстона. Дон Холл выполнил экспертную редактуру рукописи. Ошибки, которые все-таки могли остаться, разумеется, на моей совести.

Наконец я, как всегда, хотел бы поблагодарить своих детей, Тома, Наташу и Лео, и мою жену Би – за их помощь и поддержку, прежде всего Би. Эта книга посвящается ей.

[98] См.: Amartya S. Quality of Life: India vs. China // New York Review of Books. 2011. May 12.

[99] То, как училось сегодняшнее поколение китайских лидеров, см.: Mishra Р. The Hungry Years // New Yorker. 2012. December 10.