Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эпилог

Ловушка уверенности

Далекое и близкое

История демократии и кризиса в последние 100 лет позволяет выявить повторяющуюся схему поведения: неправильные оценки, путаницу, игру на грани, эксперименты, реабилитацию. Демократиям трудно распознать кризисы, пока те не наступят. Они игнорируют признаки приближающихся проблем. В то же самое время они слишком уж реагируют на обыденные неурядицы политической жизни, что ведет к еще большей рассеянности. Скандалы притягивают к себе внимание демократических режимов, тогда как системные сбои упускаются из виду. Демократиям не хватает чувства перспективы. По мере накопления ошибок это приводит к возвращению кризисов. Но это же позволяет демократиям избегать кризисов, поскольку ни одна единичная ошибка не приводит к бесповоротному результату. Демократии не перестают подстраиваться, приспосабливаться, искать путь. Этот процесс не слишком приятен, к тому же он создает всеобщее чувство разочарования. В кризисные времена всегда остается надежда, что откроется нечто более фундаментальное. Начинаются поиски реальной демократии, подоплеки, скрытой за сумбуром демократической жизни. Эти поиски всегда остаются бесплодными. Путаница, которую порождает кризис, – та же, что со временем рассеивает его. Наряду с разочарованием и крахом надежд приходит самоуверенность, от которой сложно отделаться. Демократии переживают собственные ошибки. Поэтому ошибки повторяются снова.

Сегодняшний кризис укладывается в эту схему. Его не предсказывали. Он был вызван сочетанием самодовольства и пугливости. Он породил ряд импровизированных решений, которые предотвратили худший вариант развития событий. В то же время фрустрация, вызванная всеми этими импровизациями, продолжала накапливаться. Мы хотим чего-то большего: решения, которое бы соответствовало величине проблемы и размаху создавших ее жадности и глупости. Сохраняется надежда на то, что мы могли бы найти фундаментальное средство спасения демократии, которое разорвало бы наконец круг кризиса и восстановления. Однако этой надежде приходится конкурировать с сопутствующим ей страхом, что частичные решения – это просто латание дыр. В какой-то момент все новые и новые сбои демократии поставят эту тактику под вопрос. Пока мы бредем сквозь кризис, от одного саммита к другому и от одних выборов к другим, хочется думать, что подоплека демократии скрыта. Расплата еще впереди.

Если эта схема повторится, таким надеждам и страхам сбыться не суждено. Подоплека – это и есть бесцельные блуждания, копания; так что расплата никогда не наступит. Когда у демократий нет выбора, они приспосабливаются, часто неохотно и почти всегда непреднамеренно. В этой адаптации одни становятся победителями, а другие – проигравшими, хотя они редко совпадают с записными героями и злодеями. Одно из качеств демократии, неизбежно вызывающих фрустрацию, состоит в том, что мы не назначаем наказания, соизмеримого с масштабом кризиса. Поверженных диктаторов толпы порой разрывают на куски; поверженные демократические политики уходят на заслуженную пенсию, чтобы писать мемуары с самооправданиями. Выборы подкрепляют неокончательность демократической жизни; они приводят к переменам, но не к развязке. Поскольку мы не позволяем нашим лидерам сделать худшее, нам никогда не приходится решать, кто из них заслуживает максимального наказания. Макс Вебер в 1919 г. отметил, что, в его понимании, демократия – это система, в которой выборные лидеры получают абсолютную власть, понимая при этом, что, если они потерпят поражение, народ может отправить их на виселицу. Но современная демократия работает не так. В демократиях не бывает окончательного сведения счетов. Есть лишь бесконечное откладывание черного дня.

Но как мы можем быть уверены в том, что эта схема будет воспроизводиться? На самом деле, никак. Мы не должны исходить из того, что демократии всегда смогут придумать решения для любой проблемы, какая только перед ними ни встанет. В демократии нет ничего такого, что давало бы такую гарантию; просто при демократии это случается с большей вероятностью, чем при любой другой системе правления. Предпосылка, утверждающая, что это должно случиться, повышает вероятность того, что это перестанет случаться. Она взращивает ту самоуверенность, которая позволяет наметиться опасным кризисам, побуждает откладывать решительные действия и поощряет к игре на грани. Она искушает судьбу. Кризисы не попадают в наши руки в хорошо расфасованном виде, как будто они только и ждут, что демократии найдут для них решение. Их очертания изменчивы, и то же можно сказать о причинах и следствиях. Некоторые опаснее других. Все кризисы, описанные мной в этой книге, включали моменты реальной опасности, пусть даже в конечном счете эта опасность оказывалась преодоленной.

Следующий кризис может принять такую форму, что одолеть его будет гораздо труднее. Но если мы благополучно переживем следующий кризис, всегда будет еще один после него. Поскольку, согласно этой схеме, не бывает окончательного кризиса, трудно понять, как ряд кризисов может продолжаться неопределенно долго. Бесконечность кризисов означает вечный риск того, что возникнет тот, который окажется слишком серьезным, чтобы его можно было решить.

История демократии и кризиса в современную эпоху не только циклическая, она еще и кумулятивная. Опыт кризисов со временем накапливается: ни один не похож в точности на другой, который был до него, поскольку всегда найдется тот, что был прежде, чтобы послужить предупреждением или искушением. Последовательность повторяющихся демократических кризисов, случившихся за последние 100 лет, составляет единое повествование. Как я уже сказал в предисловии к этой книге, это очевидная история успеха. К концу XX в. западные демократии стали самыми богатыми и сильными государствами из всех, когда-либо известных в мире, преодолев многие из проблем, встреченных ими на своем пути. Они разгромили врагов и дали возможность своим гражданам достичь благосостояния. Однако за успех такого масштаба приходится платить. Он в какой-то мере ослепил демократии, скрыв от них сохранившиеся угрозы, с которыми они все равно сталкиваются. При таком рассмотрении событий, повторяющаяся схема демократического кризиса – бесконечные перебежки от провала к успеху и обратно, – попросту отвлекает от глубинного сюжета. Кумулятивный успех демократии создал условия для системного провала. Возможно, время для копаний кончилось. Либо демократии должны будут разобраться со своими долгами, ставшими их второй природой, с растущим неравенством и с собственной экологической безответственностью, либо им уже ничего не поможет.

Есть два способа осмыслить актуальное положение демократии. С одной точки зрения, сегодняшний кризис не слишком отличается от предыдущих, а это значит, что через какое-то время мы все равно найдем решение. Согласно альтернативной точке зрения, современный кризис является кумулятивным результатом предыдущих, но тогда нам потребуется более фундаментальная перестройка. Какая точка зрения верна? Чем является этот кризис – временным сбоем или окончательным переломом? Одна из причин считать, что он может быть переломом, состоит в том, что он свидетельствует о срыве давнего политико-экономического эксперимента. В этой книге я в основном занимался достаточно короткими циклами кризиса и его последствий, по одному на каждые 10–15 лет или на промежуток времени, равный половине жизни поколения (что как раз и было первоначальной оценкой длительности «холодной войны», данной Кеннаном). Но есть еще и межпоколенческие сдвиги. Одним из них была «холодная война», длившаяся более 40 лет. Другим является история, занявшая почти 40 лет, – от создания пост-Бреттон-Вудской системы в 1970-е годы до ее очевидного демонтажа в сегодняшнем кризисе.

Это была эпоха неолиберализма: открытых рынков, дерегулирования финансов, быстрых потоков валюты, регрессивного налогообложения[91]. Многие стали видеть в ней большой заговор против демократии: безудержный глобальный капитализм обогатил меньшинство за счет большинства. Теперь у нас появилась возможность, которая у каждого поколения бывает лишь раз в жизни, перестроить демократию сверху донизу, укрепив в ней равенство, сделав ее более пригодной для жизни, более стабильной. Однако у неолиберализма все еще есть защитники, которые делают совсем другие моральные выводы из его провала. Подоплекой последних 40 лет стала неспособность развитых демократических обществ справиться со своей склонностью к излишним тратам. Ущерб, нанесенный в предшествующие 40 лет кейнсианства, так и не был возмещен. Сегодняшний кризис является кризисом демократической задолженности, а не олигархической жадности. Он дает нам шанс начать экономить, который выпадает раз в жизни.

Этот спор проходил в разных формах: Нэнси Пелоси против Пола Райана, Пол Кругман против Найла Фергюсона, Эд Боле против Джорджа Осборна, Франсуа Олланд против Ангелы Меркель[92], – вариант, который всегда сопровождал демократию. Скептики полагают, что демократия может стать мошенничеством, основанным на доверии. Ее защитники думают, напротив, что она сама стала жертвой такого мошенничества. И те и другие видят в кризисе момент истины. Однако важное различие между этим спором в XXI в. и его прежними вариантами состоит в том, что если ранее обе стороны не спешили называть себя демократическими (на протяжении почти всего XIX в. даже сторонники демократии были весьма щепетильны и дистанцировались от классической формы политики, известной как «демократия»), то сегодня обе стороны называют себя демократическими, даже скептики. Несмотря на современный кризис, немногие из людей, живущих на Западе, готовы сегодня отказаться от демократии. Идеологические альтернативы остаются не очень-то привлекательными. Многие опасаются того, что Китай все-таки одержит верх. В бесчисленных книгах предсказывается грядущее господство Китая. Однако попутчиков китайского государственного капитализма на Западе ничтожно мало. Нас волнует китайская угроза; но мы не хотим становиться такими же, чтобы ее отразить. Когда западные государства экспериментируют с технократией, это делается ради сохранения их демократических систем, а не отказа от них. Для большинства из нас демократия все еще остается единственной мыслимой возможностью.

Это еще один общий сюжет, охватывающий собой 100 последних лет, – наше растущее знание о неизменной привлекательности демократии. В начале XX в. демократия в целом оставалась малоизвестной и не опробованной формой политики. Она наполняла надеждами, но также внушала дикий страх. Никто на самом деле не знал, на что она способна. Ждали, что каждый из ее кризисов станет последним. Но со временем, когда демократия пережила несколько кризисов, она смогла распространиться, окрепнуть, заматереть. Сегодня во многих частях света она представляется вполне устоявшейся. За это время и особенно за последние несколько десятилетий мы многое узнали о том, как развивается этот процесс. Похоже, что для каждой успешной демократии существует отправной пункт в установлении доверия. Как только он пройден, вероятность последующего отказа от демократии резко падает.

Наличие этого порога доверия подтверждается эмпирическими данными. Ни одна демократия не вернулась к автократическому правлению после того, как ВВП на душу населения поднялся выше 7 тыс. долл, (см.: [Przeworski et al., 2000]). Когда демократия достигает определенного уровня благосостояния, она подкрепляет саму себя; когда появляется материальный комфорт, серьезные риски и высокие ставки игры в авторитарную политику становятся менее привлекательными[93]. Также похоже, что существует демографический порог стабильной демократии. Страны, в которых медианный возраст составляет 20 лет и меньше, с гораздо меньшей вероятностью переживут демократический кризис, чем страны, где он составляет 30 лет и больше (см.: [Concotta, 2009]). Молодежь, особенно молодые мужчины, безрассудна и нетерпелива: она желает результатов здесь и сейчас. Люди постарше готовы повременить; им удается свыкнуться с приблизительностью и экспериментальностью демократической политики.

В мире все еще много мест, которые находятся существенно ниже этих порогов, в том числе в Африке и значительной части Ближнего Востока. (Для сравнения: ВВП на душу населения в Египте составляет в настоящее время около 6,5 тыс. долл., а медианный возраст – 25 лет; аналогичные показатели Ирака составляют 4 тыс. долл, и 21 год; Демократической Республики Конго, одного из наименее стабильных государств в мире, – 400 долл, и 18 лет.) Во многих из этих мест демократия выглядит особо хрупкой, а кое-где и вовсе невозможной. Но там, где она устоялась, она представляется чем-то вполне надежным.

Наличие этих порогов трудно совместить с явной неуверенностью, порождаемой рецидивами демократического кризиса на Западе. В чем, собственно, риск для демократии, если она настолько надежна? Один из способов пробудить сомнения относительно демократии – поднять планку того, что будет считаться доказательством ее долговечности. В 1951 г. экономист Кеннет Эрроу доказывал, что процесс демократического принятия решений должен быть существенно ограничен, если мы не хотим, чтобы он стал абсолютно произвольным; если принять эту точку зрения, стабильная демократия просто невозможна [Arrow, 1951]. Эта работа принесла ему Нобелевскую премию. В 2008 г. 80-летнего Эрроу спросили в интервью, как он совмещает свои взгляды на «невозможность» демократии с ее устойчивостью и силой, которые можно было наблюдать на протяжении всей его профессиональной карьеры. Разве успех демократии не показал, что он ошибся? «Нет, – ответил Эрроу. – Он показал лишь, что пока слишком рано выносить окончательное суждение. Нестабильность еще придет» [Weingast, Wittman, 2008].

Всегда можно подстроить временной горизонт так, что он будет соответствовать аргументу о демократии, выдвигаемому вами. Любой длительный успех можно представить временным, просто расширив временные рамки (взгляните на древних!), и точно так же любую мимолетную ошибку можно представить чем-то окончательным, сосредоточившись на настоящем (взгляните на нас!). Так ничего решить нельзя. Подоплека демократии состоит в том, что взгляды в далекое будущее и в настоящее сосуществуют. Один никогда не берет верх над другим. Постоянные успехи демократии создают условия для повторных ошибок, точно так же как последние являются предварительным условием сохраняющихся успехов. Это постоянное отношение. Но еще и неустойчивое. Неустойчивость – вот в чем заключены настоящие риски.

Это утверждение согласуется с тем, что нам известно о демократии, как и с тем, что мы еще не знаем. Оно соответствует нашим растущим знаниям о наличии порога доверия. Академические исследователи в основном уделяли внимание самому порогу, волшебной линии, которая отделяет стабильные общества от нестабильных, богатые от бедных, безопасные от небезопасных. Учитывая значительные различия, существующие между разными частями развитого и развивающегося мира, – богатейшие и беднейшие страны разнятся сегодня как никогда, – понятно, что социологи всегда будут хотеть поймать это различие[94]. Но хотя мы все больше узнаем о линии, отделяющей успешные государства от провалившихся, а также о роли, которую в прохождении этого порога играет демократия, мы все еще практически ничего не знаем о том, что означает провал для успешных демократий. Нам по-прежнему не известны риски, которые возникают при жизни по другую сторону порога доверия.

В этой книге я говорил о кризисах, случающихся в демократических обществах, перешедших этот порог. В них, как понял Токвиль, невозможно найти линию, которая отделяла бы успех от провала. Последние сопутствуют друг другу. Множество мелких неудач соединяются, порождая долговременный успех. Но мы не знаем, могут ли мелкие неудачи соединиться и все же произвести долгосрочный провал. Возможно, будет пройдена определенная точка, после которой отвлекающие факторы демократической жизни, возникающие снова и снова, превратятся в кумулятивную катастрофу. Мы не можем быть уверены. Пока еще никогда не бывало, чтобы процветающая и стабильная демократия, в которой много состоятельных граждан с большой продолжительностью жизни, перестала быть демократией. Но было бы нелепо думать, что этого вообще не может произойти.

Сегодняшняя Греция находится существенно выше указанных порогов демократической стабильности. Ее ВВП на душу населения, хотя он и быстро падает, все еще превышает 25 тыс. долл. Медианный возраст населения составляет 43 года, что является одним из самых высоких показателей в мире. Но если актуальный кризис усугубится и греческий ВВП продолжит падать, вряд ли греческая демократия будет оставаться в безопасности вплоть до порога в 7 тыс. долл. Также трудно понять, как греческая демократия сможет оставаться в безопасности, если медианный возраст продолжит расти; обществам с дисбалансом пенсионеров и оплачиваемых работников всегда сложно платить по счетам. Нет ли порога медианного возраста, выше которого демократия становится нестабильной? Пока мы о таком пороге ничего не знаем.

Политологи ищут ответы на большие вопросы, для которых у них есть исторические данные, вопросы о переходе от беспорядка к порядку, от войны к миру, от демократий, которые терпят поражение, к демократиям, добивающимся успеха. Они, как сказал Фукуяма в своей недавней книге, хотят узнать, «как попасть в Данию», т. е. в общество, являющееся, возможно, из всех существующих на планете самым пригодным для жизни, в процветающее, стабильное, экспериментальное, законопослушное и хорошо управляемое государство [Fukuyama, 2011, р. 431–434]. Стоит ли спрашивать, что произойдет, когда Дания перестанет быть Данией? Может быть и нет: у нас слишком мало данных, чтобы ответить на этот вопрос. Но это не значит, что мы должны списывать со счетов такую возможность.

Устойчивые демократические общества сосредоточиваются на деталях своей политики и на том, как их улучшить. Всегда есть возможность усовершенствовать любую демократию, даже Данию. Можно долго и упорно работать с малыми проблемами; мы можем откалибровать избирательные системы, попытаться повысить эффективность социального обеспечения, найти новые способы укрепления общественной солидарности. Данные, собираемые политологами, могут помочь в этих усовершенствованиях. Однако политология не может помочь нам выяснить, когда выбор в пользу мелких усовершенствований является доказательством не прогресса, а фатальной самонадеянности.

Не все безопасные демократии похожи друг на друга. Дания существенно отличается от США, и обе эти страны – от Японии. Распространение демократии за последние 100 лет значительно повысило вариативность демократического опыта. Единый сюжет, охватывающий успех демократии как таковой, разделяется на множество вторичных сюжетов. Экспериментов сейчас как никогда много. Многие демократии находятся ныне в положении, которое Токвиль считал привилегией исключительно американцев, способных совершать исправимые ошибки.

Данных по этим различным экспериментам становится все больше и больше, что позволяет предложить еще больше примеров возможного. Хотите хорошую систему образования? Попробуйте Финляндию. Хорошо работающую банковскую систему? Попробуйте Канаду. Методы защиты окружающей среды? Возьмите Австралию. Каждый из этих экспериментов может стать жертвой собственной нервозности (многие финны думают, что их система образования в кризисе; многие канадцы полагают, что их экономика недостаточно эффективна; многие австралийцы считают, что меры по защите экологической среды слишком мешают им). Демократиям по-прежнему не удается учиться на примере друг друга; они, как правило, следуют лишь своему опыту, а не чужому. Но у демократий, желающих учиться, сегодня есть куча примеров, из которых они могут выбирать.

В то же самое время демократические страны связаны между собой сегодня, как никогда в прошлом. Их объединяют сложные финансовые инструменты, общие институциональные договоренности, глобальные технологические сети. Провал в одном месте может привести к совершенно неожиданным последствиям в каком-то другом. Плохой банк в одной стране может подорвать доверие ко всей системе в целом. Поэтому всегда остается опасность того, что умножение экспериментов создаст коллективные риски, справиться с которыми не получится. Мир, в котором каждый думает, что может совершать исправимые ошибки, может оказаться тем миром, в котором уже никто не будет в безопасности.

Распространение и рост демократии породили возможность коллективного провала. В то же время эти распространение и рост остаются нашей лучшей гарантией от коллективного провала, поскольку демократии всегда пробуют что-то новое. Преимущества демократии неотделимы от рисков. Нет способа воспользоваться первыми, не подвергаясь вторым. Долговременная сила демократии возникает из ее краткосрочной нетерпеливости; и ей же грозит риск – подорваться на этой своей краткосрочной нетерпеливости. Последняя рискует подорваться на знании о своей долгосрочной силе. Демократии добиваются успеха потому, что терпят поражение, и терпят они его потому, что добиваются успеха. Эту связь обойти невозможно.

Будущее демократии остается открытым. Есть основания как для надежд, так и для страхов. Часто это одни и те же основания; какое-то единичное событие может стать источником как оптимизма, так и пессимизма. Это относится и к актуальному кризису. Его невозможно уложить ни в одну из историй, очерченных мной ранее. Он укладывается и в ту и в другую. Он выступает составной частью схемы кризиса и восстановления. Он согласуется с общим сюжетом кумулятивного успеха и временного провала. Я не знаю, что будет. Да и никто не знает (так что, если кто-то говорит, будто знает, что ждет демократию в будущем, он либо заблуждается, либо лжет). Но можно сказать, в чем заключаются вызовы, с которыми она столкнется.

Четыре вызова

В предисловии я выделил четыре области, в которых стабильные демократии в последнее десятилетие показали плохие результаты: они участвовали в безуспешных войнах, разбалансировали свои финансовые системы, не смогли выработать разумных мер по борьбе с изменением климата и, похоже, не способны ответить на растущую мощь Китая. Сегодняшний кризис оттенил все эти сбои. Но сегодняшний кризис еще не конец истории. Есть четыре фундаментальных вызова, с которыми приходится иметь дело любой политической системе: война, финансы, экологическая угроза и наличие убедительного соперника. Каким бы ни был итог современного кризиса, эти вызовы никуда не денутся. Я вкратце рассмотрю каждый из них.

Последнее столетие дало нам надежные данные, позволяющие сделать два общих вывода касательно демократии и войны. Во-первых, демократии не воюют друг с другом. Во-вторых, в войнах, в которых они участвуют, демократии намного чаще выигрывают, чем проигрывают (согласно большинству оценок, уровень успеха превышает 75 %) [Reiter, Stam, 2002]. Недавние проблемы, возникшие в западных демократиях из-за войн в Ираке и Афганистане, иллюстрируют некоторые из ограничений этих максим, но не опровергают их. Теория демократического мира способствовала безрассудному оптимизму, поощряющему участвовать в миротворческих войнах. Эти войны не закончились победой и не принесли мира. Тем не менее не были они и очевидными поражениями. Демократии рассорились, но не пошли друг на друга войной. Войны последнего десятилетия были относительными провалами, но не абсолютными.

Причина, по которой демократии не воюют друг с другом, связана с причиной, по которой демократии участвуя в войнах, редко проигрывают их. Структура демократической политики (регулярные выборы, свободная пресса, гражданский контроль над армией) заставляет демократических политиков сторониться ненужных конфликтов. Им регулярно напоминают об издержках и рисках. Когда же они все-таки участвуют в войне, они с меньшей вероятностью, чем автократы, становятся жертвами пустых надежд и желания пойти ва-банк. Они скорее приспосабливаются, чем проигрывают.

[91] Интеллектуальная история этого движения в Британии и США достаточно взвешенно излагается в работе: [Stedman, 2012]. Параноическую версию см.: [Кляйн, 2007; 2009].

[92] Один из первых вариантов этого спора Кругмана и Фергюсона (который впоследствии стал намного жестче) см.: The Crisis and How to Deal with It // New York Review of Books. 2009. June 11.

[93] Недавно появились некоторые данные о том, что эта корреляция больше не выполняется в тех странах – например, в Венесуэле и Таиланде, – где демократия потеряла привлекательность для попавших в тяжелое положение средних классов, которые ранее ее поддерживали. Историю этого отступления см.: [Kurlantzick, 2013].

[94] Из многочисленных книг по этому вопросу, вышедших в последнее время, см. в частности: [Clark, 2008; North, Wallis, Weingast, 2009; Acemoglu, Robinson, 2006; Асемоглу, Робинсон, 2015].