Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этом смысле постоянство японской политики было не преимуществом, а недостатком. «Япония страдает от своей политической стабильности», – писал Эммот [Emmott, 1987, р. 204]. Что было нужно стране, так это регулярные волнения демократической жизни, т. е. злобные, то и дело повторяющиеся нападки на статус-кво. Япония в каком-то смысле была нетипичной демократией, поскольку она, как ни одна другая, привыкла решать любые вопросы, отгородившись от любопытных избирателей (но на самом деле ни одна демократия не свободна от этого искушения). В то же время Япония была типичной демократией. Ей требовалось то, что разбудит ее и позволит открыть таящиеся в ней силы, однако обстоятельства, которые могли бы ее пробудить, т. е. системный шок, могли обнаружить и ее слабости. Эммот думал, что японская демократия столкнется с кризисом уже в ближайшем будущем. Он не считал, что кризис ее уничтожит; Япония стала для этого слишком сильной. Но также он не думал, что у японцев есть какие-то особые качества, которые позволят им легко справиться с проблемами. Как и для всех остальных, для них такой кризис будет рискованным делом.

Общепринятая догма утверждала, что Япония станет главным победителем в «холодной войне»; но она оказалась ошибочной. Также она гласила, что главным проигравшим будет Индия. Распад Советского Союза окончательно подорвал индийские надежды на то, что удастся найти срединный путь между конкурирующими системами двух сверхдержав, опираясь на преимущества обеих и не завися ни от одной. В международных делах идея неприсоединения давно уже представлялась довольно шаткой, еще с китайско-индийской войны 1962 г. Теперь индийский путь в экономическом отношении был поставлен под вопрос окончательным развалом советской модели, который лишил Индию и финансовой поддержки, и источника интеллектуального вдохновения. В 1980-е годы Индия упорно следовала своим пятилетним планам (шестой начался в 1980 г., а седьмой – в 1985 г.), когда весь остальной мир стал относиться к такому планированию как к последнему символу советского застоя и неэффективности.

Индийская экономика в этот период выглядела не слишком динамичной. Управляемый рост, как выяснилось, означает ограниченный рост со средним значением около 3,5 % в год в период с 1950 по 1980 г. и с ростом до примерно 5 % в 1980-е годы. Это была, конечно, не катастрофа; ожидаемая продолжительность жизни в Индии в тот же самый период заметно выросла (с 33 лет на момент получения страной независимости до 58 в 1989 г.). Однако для страны с быстро растущим населением, начавшей с явно низкого уровня (доход на душу населения в 1950 г. составлял менее 500 долл. США), это были очень скромные успехи. Некоторые в насмешку окрестили их «индуистским уровнем роста», намекая на то, что корни его в фатализме Востока. Но это было глупо. Индию обогнали другие азиатские экономики, включая не только Японию, но и Южную Корею с Тайванем, которые росли в 2 раза быстрее. Даже коммунистический Китай рос быстрее Индии.

Южная Корея к концу 1980-х годов стала относительно богатой страной. Индия же по-прежнему оставалась очень бедной. В Южной Корее тоже были пятилетние планы. Но там они основывались не на советской модели. Они составлялись для достижения быстрого роста экспорта и общей конкурентоспособности, по японскому образцу. Индийская экономика в сравнении с корейской оставалась абсолютно неконкурентной. Пытаясь навести мосты между идеологическими противниками «холодной войны», Индия попала в поле притяжения проигравших, которые утянули ее за собой.

В 1989 г. было общее ощущение, что Индии придется измениться. Но была ли она способна на перемены? Проблема не имела никакого отношения к индуистскому фатализму. Проблемой была сама индийская демократия. Казалось, что она застряла в колее, которая, однако, была совсем не похожа на колею японской демократии. Индия попала в ловушку политического популизма. Государство было парализовано тем, что должно было подыгрывать народным настроениям и отбиваться от конкурирующих фракций, участвующих в выборах. Хотя на протяжении почти всей истории независимости Индией правила одна партия и даже просто одна семья – премьер-министром в 1989 г. был Раджив Ганди, сын Индиры и внук Неру, – индийская демократическая система в силу своей величины и масштабности оказалась жертвой многочисленных конкурирующих сил, начиная с небольших партий или местных начальников и заканчивая давно сложившимися группами влияния. Это привело, если пользоваться названием одной из книг, вышедших в этот период, к «кризису управляемости» индийского государства [Kohli, 1990]. Было неясно, отвечает ли кто-либо за что-нибудь. В некоторых отношениях индийская демократия середины и второй половины XX в. напоминала американскую демократию первой половины XIX в., с которой столкнулся Токвиль. Все действия происходили на поверхности, где все бурлило, особенно в периоды выборов, и все было нацелено на ближайшие результаты. Но под этой поверхностью ничего особенного не менялось. В Америке времен Токвиля политический паралич мог тем не менее совмещаться с экономическим динамизмом. У индийской демократии, похоже, не было и этого.

Однако у индийской демократии была одна заслуга, которой она могла похвалиться. К этому времени получила известность сентенция Амартии Сена, гласящая, что в демократиях никогда не бывает голода. Первоначально данные Сена были основаны на сравнении историй Индии и Китая начиная с 1947 г. Свои аргументы он изложил в 1982 г. в статье в «New York Review of Books», где указал также на определенные минусы в показателях Индии в тот же самый период, прежде всего на ее неспособность справиться с растущим неравенством и повсеместной бедностью[72]. Индийцы больше не умирали от голода, но миллионы все еще продолжали умирать каждый год от недоедания. Такие демократические системы, как Индия, быстро реагировали на очевидные угрозы катастрофы, но слишком часто пропускали ежедневные бедствия, не обращая на них никакого внимания. Был ли способ преобразовать быструю реакцию, которую демократическое государство демонстрирует при худшем сценарии, в нечто более полезное для обыденных ситуаций?

Сен утверждал, что такой способ есть. Он пытался распространить негативные преимущества предотвращения голода на позитивные достижения в сокращении уровня бедности. Если демократия давала обычным гражданам возможность информировать правителей о надвигающейся катастрофе, обеспечение их еще большими правами должно привести к лучшей информированности и большей реакции на весь спектр нужд и проблем. Базовая демократия предупреждала голод; если демократии будет больше, это позволит предупредить все остальные беды. Это вечная мечта о демократическом успехе: овладеть внутренними преимуществами, которые проявляются лишь периодически, во времена кризиса, и превратить их в надежный и устойчивый выигрыш. Проблема, однако, в том, что в демократической системе кризисную политику невозможно спроецировать на рутинный порядок принятия политических решений. Угроза голода, как только она становится достаточно серьезной, чтобы привлечь к себе внимание, отбрасывает все остальные соображения: демократические политики начинают действовать, когда у них нет иного выбора. Но в повседневной политике другие соображения будут по-прежнему привлекать к себе внимание, осложняя согласованное действие. Способность Индии предотвращать голод совмещалась с ее же неспособностью добиться успеха на других фронтах; в обычных случаях призывы и побудки заглушались шумом работающей демократии.

К 1989 г. стало достаточно ясно, что демократическая Индия лучше коммунистического Китая предотвращает голод. Но не было единого мнения о том, как ей это удавалось. Сен на первый план ставил значение свободного распространения информации, главного ресурса, которого не хватает автократиям. Но возможно, что так же важна гибкость демократии, способной просить помощи у кого угодно. Демократические лидеры, столкнувшись с бедствием, не слишком важничают; ради практической помощи они готовы поступиться своими принципами. Индийская демократия в чрезвычайных обстоятельствах пыталась раздобыть зерно, как и оружие, не обращая внимания на идеологические водоразделы, как внутри страны, так и за границей. Она была приспособляемой, но это не то же самое, что настоящая способность к реакции, скорее даже нечто меньшее. У Индии, по мысли Сена, был оптимальный способ выбраться из колеи – стать более отзывчивой на нужды граждан. Альтернатива состояла в том, чтобы оставить все как есть, ждать, пока не грянет следующий кризис, и смотреть, что получится. Это не слишком вдохновляло, но более соответствовало тому, как демократии обычно себя ведут.

Если Япония в 1989 г. казалась победителем, а Индия – проигравшим, главным неизвестным оставался Китай. Студенческие протесты на площади Тяньаньмэнь, которые в начале июня были жестоко подавлены вооруженными силами, удовлетворяли большинству нарративов. Стремление к демократическим реформам в Китае было очевидным. Столь же очевидной была способность режима подавлять его. Но что было сильнее? Фукуяма был прав, когда отметил стремление перевозбужденных комментаторов приписывать событиям чрезмерное значение. Передовица в «The Economist», в которой пренебрежительно отвергли его «Конец истории» (газета сравнила его с книгой «1066 и все такое»[73]), утверждала, что Китай доказал неправоту Фукуямы. В газете писали: «Площадь Тяньаньмэнь показала, что куча людей в Китае все еще верит в то, что старый пес коммунизма еще жив»[76]. Но это была переоценка. Площадь Тяньаньмэнь показала лишь то, что испуганный и жестокий режим боролся за свою жизнь.

Однако хотя резня не стала признаком возрождения коммунизма, не стала она также и сигналом повышенной хрупкости режима. Многие надеялись на то, что именно эта хрупкость даст о себе знать. Хендрик Херцберг в статье в «New Republic» доказывал, что насильственное подавление народных протестов разоблачило риторику правящей партии в духе «народное то да се». Народная армия была применена для убийства народа. «Слова, которые партия-государство использовала для подкрепления своего авторитета – писал Херцберг, – стали по ее же вине ее смертельным врагом… Вот почему теневые правители Китая, даже если не брать в расчет экономические последствия их жестокости, окончательно доказали, что уничтожили самих себя. Дэн и компания совершили своего рода политическое самоубийство»[78]. По мере развития событий в Восточной Европе этот взгляд стал общепринятым. Китайское руководство просто построило временную дамбу на пути у волны, которую не остановить. Казалось, что в самом скором времени она сметет их.

Какую модель должен был выбрать Китай в будущем? Советский Союз – где свобода начала победоносное шествие, и где центральная власть была не в силах удержаться? Или же Японию – где внешний покров демократии служил маскировкой для быстрой экономической экспансии? Или же Индию, где демократия затянула страну в болото возни за власть?

Ни одна из этих моделей не пригодилась. Китай оказался Китаем, и остальному миру оставалось только наблюдать и ждать, пока не станет ясно, что это значит.

Итоги

Японский фондовый рынок достиг своей вершины 29 декабря 1989 г. Потом пузырь лопнул. За год индекс Nikkei упал в 2 раза. В то же самое время лопнул пузырь японской недвижимости, а японские банки остались с горой плохих долгов. Эта внезапная встряска напугала, но мало кто увидел в ней повод для паники. Это была просто неизбежная коррекция, завершившая собой десятилетие беспрецедентного процветания, одна из необходимых остановок на пути Японии к политической и экономической зрелости. Американский фондовый рынок пережил не менее сильное падение в 1987 г., когда за несколько дней он упал сильнее и быстрее, чем в 1929 г., но, в отличие от 1929-го, вскоре восстановился. Паника быстро спала, а ненасытная потребительская экономика снова воспрянула духом. Япония, которой помогал американский спрос, тоже могла бы продемонстрировать свою устойчивость. Финансист Джордж Сорос подозревал, что японские власти были рады падению, а может быть даже и сами его подстроили, поскольку краткосрочное, но резкое потрясение помогло сбалансировать японскую экономику[79].

Но все вышло по-другому. 1990 год был не коррекцией, а началом затяжного упадка. Пузырь японского общемирового господства, которое должно было начаться в XXI в., тоже лопнул. Страна не проявила достаточной гибкости, когда надо было решить проблему смены курса. Государство поддержало плохие банки, а сети клиентов подключили разваливающиеся отрасли к системе жизнеобеспечения. Робкие японские потребители затянули пояса, и в стране началась дефляция. Власти на каждую неудачу отвечали спокойно – умеренными и нерадикальными попытками пробудить экономику. Но этих мер не хватало. Япония осталась богатой страной с комфортным уровнем жизни; средняя продолжительность жизни росла, а безработице не давали спуска. Японские избиратели в 1993 г. прогнали либералов, лишив их власти, но лишь для того, чтобы через год вернуть их. Ситуация никогда не была настолько плохой, чтобы это стало причиной для кризиса доверия к системе и чтобы политики были вынуждены попробовать нечто совершенно другое. В Японии начался застой.

В Индии Раджив Ганди и партия «Индийский национальный конгресс» проиграли на выборах в конце 1989 г. Это привело к новому периоду политической нестабильности: за два года сменилось четыре премьер-министра, поскольку коалиции то и дело разваливались, а конкурирующие фракции боролись за места. Ганди был убит во время избирательной кампании 1991 г., и в результате «Индийский национальный конгресс» вернулся к власти. В то же время индийская экономика достигла критической точки. В 1991 г. бюджет страны и дефицит платежного баланса приблизились к опасным показателям; у государства не хватало твердой валюты, чтобы платить по долгам. Нависла угроза дефолта. Новый премьер-министр, Нарасимха Рао, и его министр финансов, ученый-экономист Манмохан Сингх, обратились в МВФ за помощью.

Вместе они запустили ряд экономических реформ, которые были призваны повысить конкурентоспособность индийской экономики на глобальном рынке. Субсидии, тарифы и государственные монополии были упразднены; фиксированная обменная ставка осталась в прошлом; началась программа поощрения иностранных инвестиций. Индийское общество не голосовало за эти реформы; оно просто наблюдало, как их проводили, и согласилось с этими переменами, поскольку никак не могло помешать им. Кризис, наступивший сразу после выборов, дал новому правительству пространство для действия. МВФ применял и кнут, и пряник. В 1991 г. индийские политики попробовали нечто новое, хотя и не планировали этого и не слишком контролировали результаты. Кризис привел к изменению курса. Индийская демократия пошла по новому пути, пусть даже избиратели, когда начались перемены, оставались в лучшем случае в роли наблюдателей. Страна снова пришла в движение.

Китайский режим в 1989 г. не совершил самоубийства. Он сделал то, что, по его соображениям, было нужно сделать, чтобы выжить. Автократы во время кризиса не могут экспериментировать с демократией. Режим почти наверняка не выжил бы, если бы протестам на площади Тяньаньмэнь позволили развиться. Но автократы могут учиться на ошибках друг друга. На самом деле это у автократий получается лучше, чем у демократий. Токвиль надеялся, что демократии смогут учиться на примере друг друга, но такое бывает редко. Демократии обычно занимаются своими делами, не обращая внимания друг на друга. Тогда как автократии, которые более способны принимать безжалостные краткосрочные решения, могут заметить, что в другой стране этих суровых мер оказалось недостаточно, и извлечь для себя урок. Китайская коммунистическая партия видела, что происходит в СССР и Восточной Европе, и решила пойти другим путем. Дверь к большим демократическим свободам осталась крепко закрытой. Тогда как дверь к большим рыночным свободам открыли настежь, причем партия сохранила полную власть над процессом принятия решений. Экономические реформы, начавшиеся в 1980-е годы при Дэне Сяопине, были ускорены. Стремление народа к политическим переменам было удовлетворено быстрым экономическим ростом. В этом случае это не было обещанием демократии, которое использовалось бы в качестве прикрытия для экономической трансформации. Это вообще была не демократия.

Если Япония, Индия и Китай обманули ожидания, которые сложились к 1989 г., то Германия закрепила за собой место в самом центре нового мирового порядка, снова став единым государством. Страна воссоединилась в 1990 г. в качестве конституционной демократической системы, построенной по ордолиберальному образцу: сильный и политически независимый центробанк; распределенное федеральное управление; ограничения, которыми был связан политический популизм (включая надежные барьеры, мешающие политическим экстремистам заниматься политикой). Это во многих отношениях стало величайшим демократическим триумфом конца XX в. Германия, страна, которая большую часть этого века представляла собой величайшую угрозу демократическому миру, теперь стала светочем демократии, образцом ее долговечности. Многим наблюдателям, в том числе из других европейских стран, в это было трудно поверить.

Адам Михник, польской интеллектуал и диссидент, назвал это «чудом».

Не все были довольны. Многие немецкие интеллектуалы считали, что все произошло слишком быстро и слишком бездумно. Писатель Гюнтер Грасс заявил, что в рамках одной нации должны существовать два отдельных государства, чтобы немецкий народ мог сделать осмысленный выбор между свободным рынком и социализмом [Grass, 1990]. То, что когда-то было навязанным решением, могло бы стать открытым экспериментом над образом жизни. Разве это не самый демократичный вариант? Но все это были пустые мечтания. Социалистическая Восточная Германия вскоре влилась в капиталистический Запад, и за этот переход было заплачено дойчмарками, которые обменивались на ушедшую к этому моменту в небытие восточногерманскую валюту по удивительно щедрому курсу – один к одному. Один комментатор написал: «Бонн Инкорпорейтед поглотил обанкротившегося Пруссо-Маркса» [Joffe, Stone, 1992, р. 105].

Недавно образовавшиеся демократические движения Восточной Германии вскоре были поглощены западногерманской электоральной политикой с ее политическими требованиями. В 1989 г. демократия в Восточной Германии означала огромные толпы на улицах, неожиданные политические альянсы с такими названиями, как «Демократическое пробуждение» и «Демократия сегодня», массовые протесты и народную власть. Ко времени первых выборов в объединенной Германии, прошедших в декабре 1990 г., от этого мало что осталось. Толпы разошлись, а движения раскололись. Демократия стала означать хитрую рекламу, митинги перед сценой, отлаженные партийные механизмы. Но прежде всего она стала означать деньги. Восточным немцам была дана возможность проголосовать за дойчмарку, и они ею воспользовались.

Немецкий публичный интеллектуал Юрген Хабермас в своих текстах, написанных в преддверии объединения Германии, заявил о том, что происходящее его совсем не радовало. Он спрашивал: «Станет ли теперь дойчмарка объектом либидо, настолько переоцененным в эмоциональном плане, что экономический национализм, если можно так сказать, сокрушит республиканское сознание?» [Habermas, 1991, р. 84]. Хабермас полагал, что была упущена удивительная возможность заново основать немецкую демократию на подлинно республиканских началах, опирающихся на публичное согласие с демократическими принципами. Он хотел, чтобы в обеих Германиях прошел референдум, на котором жители нового государства совершили бы ответственный выбор свой судьбы. Нельзя было допустить, чтобы демократия двинулась в будущее, когда ее отвлекали дешевые обещания и скорые выигрыши. Но это именно то, что делают демократии. Подлинность, как и самоконтроль, остаются вне зоны досягаемости.

Хабермас, разочарованный своей Родиной, переключил внимание на Европейский союз как политическое образование, дававшее больше надежд на возрождение республиканского духа. В этом новом экспериментальном политическом пространстве народы Европы могли получить шанс придумать нечто по-настоящему демократическое. Но и в этом случае Хабермас был разочарован. У политиков Европы были более прозаичные амбиции. Новая Германия представлялась им угрозой. Ее соседи твердо решили не повторять ошибок прошлого. Объединенная Германия должна была влиться в более широкое европейское сообщество, которое могло сдержать ее амбиции и приобщиться к ее процветанию. Франция особенно настаивала на том, что укрепление европейских связей должно стать ценой, которую немцам придется заплатить за то, чтобы снова стать единым государством. Французы нашли наилучший способ управлять своей судьбой, связав ее с судьбой Германии.

Важной задачей европейского проекта было создание единой валюты для стран – членов ЕС, которая должна была стать такой же сильной, как немецкая марка, распространив преимущества последней на весь континент. Германия, которая использовала свою сильную валюту для обеспечения воссоединения, теперь должна была отказаться от нее ради более широкого сообщества, к которому принадлежала страна. Легко высмеять идею евро как бюрократическую фантазию, навязанную народам Европы махинаторами с грандиозными замыслами, у которых нет никакого народного мандата. Однако люди в Европе по большей части разделяли эту мечту. Евро стал плодом демократических мечтаний, желания заполучить все сразу. Он родился из безрассудности и страха. Боязнь немецкого процветания совпала со стойким желанием урвать у него часть пирога. Это не было «постисторическим» примером чисто технического планирования. Напротив, эта была шаткая конструкция, построенная на вере в то, что волна исторического прогресса поддержит ее на плаву. Европейцы, вопреки предсказаниям Фукуямы, не ограничились управлением музеем политической истории. Они экспериментировали с протестированным будущим.

В 1992 г. Фукуяма опубликовал наконец книгу, основанную на его статье 1989 г. Она получила название «Конец истории и последний человек» [Fukuyama, 1992; Фукуама, 2010]. Это странная и не слишком удачная книга. Когда первоначальная статья готовилась к публикации в «National Interest», журнал заказал несколько откликов мыслителей, которые были напечатаны вместе с текстом Фукуямы. Похоже, что он принял близко к сердцу ответ своего бывшего учителя Алана Блума. У Блума было две претензии к тому, как Фукуяма изложил свои аргументы. Во-первых, по его мнению, Фукуяма связал свои идеи с мыслью немецкого философа-идеалиста начала XIX в. Гегеля («Вряд ли он вообще читал Гегеля», – отметил Дарендорф пренебрежительно). Блум думал, что его бывшему ученику, чтобы развить свой аргумент, нужен другой немец. Он выдвинул кандидатуру Ницше, истинного пророка пустоты, скрытой в центре демократической жизни. Во-вторых, Блум указал на то, что Фукуяма упустил наиболее вероятный современный образец для «постисторического» будущего. Таким образцом была не Западная Европа, которая позволяла лишь предугадать пустоту, ждущую нас в конце истории, а Япония, страна чайных церемоний и технического совершенства. Япония была процветающим, элегантным и скучным обществом, воплощающим в себе дух демократии на закате XX столетия, как новый образец добродетельной жизни, с которой никогда ничего значительного не происходит. Ее единственным соперником был американский консюмеризм, который был таким же пустым, но более беспокойным. По словам Блума, в будущем будет идти конкуренция между «американизацией Японии и японизацией Америки. При совершенно ничтожных ставках»[80].

Фукуяма буквально последовал за Блумом. В «Конце истории» воспроизводится строка из Блума про Японию, почти слово в слово (но оба этих автора повторяли аргументы французского философа Александра Кожева, чьим учеником был Блум). В то же время в книге было очень много Ницше, в том числе и в подзаголовке («последний человек» у Ницше – это название обитателей современных обществ, лишенных страсти и амбиций: они живут мирной и удобной жизнью, будучи духовными трупами). Фукуяма сетует на бессмысленность, которая наступит в конце истории, и хотя он отказывается уступать нигилизму, о культурной пустыне, которая ждет его впереди, он рассуждает в достаточно мрачных тонах. Скорее, он бессознательно воспроизводит другого немца – Томаса Манна периода 1918 г., когда тот тоже начитался Ницше, что не пошло ему на пользу. В момент триумфа демократии всегда возникает искушение уступить тихим радостям интеллектуального отчаяния.

В «Конце истории» есть не только Ницше. Другой мыслитель, которого Фукуяма подверстывает под свою аргументацию, – это Токвиль. Однако он использует его вместе с Ницше: с его точки зрения, это два человека, предвидевших, что триумф демократии станет похоронным звоном по творческим возможностям человеческого духа. Успешные демократии застревают в колее посредственности. Токвиль и в самом деле высказывал такое мнение в некоторых из своих действительно мрачных пассажей. Но делая из Токвиля предшественника Ницше, т. е. еще одного аристократа, критикующего демократическое скудоумие, Фукуяма допускает ошибку. Он скрещивает два принципиально разных взгляда на демократию. Ницше считал, что демократия – это просто большая ложь, пелена пустых идей, которыми мы пользуемся, чтобы утешиться в собственной несостоятельности. Демократия только и может, что приглушать. Токвиль знал, что посредственности сопутствует буйство и безумство амбиций. У демократии есть субстанция, но она никому неподвластна. Ницше думал, что демократия слишком хороша, чтобы быть истиной. Токвиль считал, что она слишком истинна, чтобы быть хорошей. Ницше на деле не объясняет, что случилось потом. В отличие от Токвиля.

Глава VII

2008: Назад в будущее

Кризис

[72] Sen A. How Is India Doing? // New York Review of Books. 1982. December 16.

[73] Имеется в виду пародийная переработка истории Англии (полное название: «1066 and All That: A Memorable History of England, comprising all the parts you can remember, including 103 Good Things, Bad Kings and 2 Genuine Dates»), выходившая в журнале «Punch», а затем и в виде книги с начала 1930-х годов – Примеч. пер.

[76] Time to Call History a Day? // The Economist. 1989. September 16. P. 98.

[78] New Repuclic. 1989. June 26. P. 4.

[79] Он также думал, что они, возможно, приветствовали его как упражнение на выносливость: «Я подозреваю, что по крайней мере определенная часть японской элиты была очень довольна, что инвесторы потеряли какие-то деньги; это не позволит японцам слишком расслабляться, пока Япония не станет великой» [Soros, 1994, р. 357].

[80] Bloom A. Responses to Fukuyama // National Interest. 1989. Summer. P. 21.