И, наконец, журналисты со своими идеями, обобщениями материала, попытками теоретизации в текстах, рассчитанных на массовую аудиторию, и научными работами, которые некоторые из них стали защищать в 1970–1980-е годы[976], заходили на территорию, на которой «паслись» и которую контролировали «идеологические жрецы», то есть экономисты-теоретики, не имевшие, как правило, собственного практического опыта работы в экономической сфере и отстаивающие схоластические построения марксистской «ленинско-сталинской» экономической школы. Некоторые из них имели (как отчасти написано в предыдущем параграфе) прогрессистские взгляды, однако многие отстаивали куда более консервативные позиции. О них мы поговорим в следующей главе.
Геннадий Лисичкин приводит и еще один важный довод в пользу общественно значимых публикаций специалистов. Одно дело, когда борьба между группами экономистов шла в их собственной среде, другой вопрос, когда поднимаемые ими вопросы, провоцирующие обсуждение, выносились на широкую публику. Говоря о своих статьях по экономической тематике, он вспоминает:
От экономической публицистики к разгрому Института экономики в 1971 году
Однако у прогрессистов были и прямые политические противники в их собственной журналистской среде. Так, группой, противостоящей группе Волкова в «Правде», стало идеологическое окружение Федора Кулакова. Его группа базировалась вокруг газеты «Сельская жизнь». Среди ведущих фигур в числе аграрных консерваторов были помощник Кулакова Николай Заколупин (1920–1975), заместитель главного редактора (1960–1965), главный редактор «Сельской жизни» (1971–1975); главный редактор «Сельской жизни» (1962–1971) Петр Алексеев (1913–1999); заместитель заведующего Сельхозотделом аппарата ЦК КПСС (1963–1969), затем академик и вице-президент ВАСХНИЛ (1969–1983) Виктор Панников (1914–2012)[978].
В отличие от типичных «идеологических жрецов», о которых речь пойдет ниже, эта группа представляла собой людей с реальным опытом работы в политической сфере — все трое по несколько лет проработали в аппарате ЦК КПСС, занимали крупные должности в сфере практической работы. Достаточно сказать, что тот же Алексеев был в 1970-е годы поочередно главным редактором «Советской России» (1971–1976) и «Известий» (1976–1983). При этом они были малообразованны по сравнению со своими прогрессистки настроенными оппонентами со значками столичных университетов в петлицах. Образование Заколупина и Алексеева ограничивалось ВПШ (в случае Алексеева — заочной)[979]. Панников окончил малозначительный Горьковский сельхозинститут, правда, продвигался по академической линии и успел побыть его ректором, прежде чем попал в ЦК КПСС[980]. Но главное — они представляли в средствах массовой информации Федора Кулакова, который набрал силу в конце 1960-х, и влиятельного помощника Брежнева Виктора Голикова — неосталиниста с политическими амбициями. Голиков, окончивший исторический факультет Ростовского университета, считал себя компетентным в сельскохозяйственных вопросах, поскольку в 1956 году защитил диссертацию по вопросам сельскохозяйственной кооперации в 1920-е годы и в последующие десятилетия опубликовал об этом три книги[981]. Лоббировал Голиков и более актуальные экономические темы: так, например, в цитировавшейся выше записке 1974 года он настаивал на недопустимости повышения цен для населения[982].
Неформальный союз Голикова и окружения Кулакова позволил антисемитам, консерваторам и неосталинистам руками «молдавского клана», точнее Отдела науки ЦК КПСС под руководством Сергея Трапезникова, разгромить в 1971 году Институт экономики АН СССР, входивший в неформальную зону влияния Румянцева.
Историк Института экономики Татьяна Кузнецова пишет:
Очевидно, что Голиков, Трапезников и люди из окружения Кулакова решили бить не по «воробьям» — журналистам, которые легко переходили из одного издания в другое и имели множество друзей и покровителей, а по тем, кто был (по их мнению) во главе процесса, — «идейным вдохновителям» и был вполне административно зависим от Трапезникова, то есть по Венжеру и Институту экономики АН СССР, в котором он работал. Инструментально источником проблем послужил экономический факультет МГУ и царивший там противник любой экономической либерализации «антитоварник» Николай Цаголов, о котором подробнее мы поговорим ниже. В 1971 году он сформировал из своих учеников и сподвижников комиссию по проверке Института экономики, которую возглавил декан экономического факультета МГУ Михаил Солодков (1921–1991). Ее целью был в первую очередь сектор, возглавляемый Яковом Кронродом.
К тому моменту Кронрод и Венжер настолько уверенно чувствовали себя внутри института, что смогли продвинуть на пост его парторга бывшего младшего помощника Венжера — Льва Никифорова[984].
Директором института с 1965 года был Лев Гатовский[985]. Это был битый жизнью, но заслуженный перед «советской властью» экономист и администратор еврейского происхождения, из тех, кто потерял большие административные должности в Госплане (об этом см. выше), но активно использовался на академическом поприще[986]. Само по себе нахождение еврея на посту директора академического института, где основные подозреваемые в идеологических ошибках были евреями, должно было дополнительно разжигать антисемитские настроения, характерные для «молдавского клана».
В результате деятельности комиссии Солодкова было составлено обширное досье, в основном на сектор Кронрода, который обвинялся в целом наборе идеологически неверных заявлений (о наличии эксплуатации в СССР, об отсутствии основы для морально-политического единства советского народа и прочая), а главное, в сомнениях в том, что в СССР имеется материальная база для зрелого развитого социализма[987].
21 декабря 1971 года Секретариат ЦК КПСС принял решение «О работе парторганизации ИЭ АН СССР по выполнению постановления ЦК КПСС „О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве“». Партийная организация обвинялась не только в снисходительном отношении к идеологическим ошибкам и отсутствии «непримиримой борьбы» против буржуазной идеологии, антикоммунизма и ревизионизма, но и в неправильной работе с кадрами (с позднесталинских времен это означало наличие излишнего количества евреев в учреждении), неправильном соотношении между учеными старшей и младшей возрастных групп, низком уровне контактов с аналогичными республиканскими институциями, а главное, в недостаточной вовлеченности в актуальную тематику и отсутствии лидерства в ведении экономических дискуссий.
В результате довольно мягких административных выводов из этого постановления своих постов лишились директор, парторг и сам Кронрод, которые превратились просто в старших научных сотрудников, не занимающих никаких административных постов. Часть сотрудников сектора Кронрода развели по разным подразделениям, некоторые уволились и перешли в другие институты. Кронрод в результате получил инфаркт[988].
В этом отношении события в Институте экономики по содержанию были практически тождественны разгромам Института истории АН СССР и Института комплексных социальных исследований (ИКСИ), осуществленным Отделом науки ЦК КПСС по одинаковой схеме. Собственно, и причины событий были похожими. На волне послеоттепельного либерализма прогрессисты получили под полный контроль эти институты и прямо или косвенно пользовались поддержкой не только директоров, но и парторгов, которые должны были проводить в учреждениях политику, определяемую их кураторами из аппарата ЦК КПСС. Пока заведующим Отделом науки ЦК КПСС был покровитель прогрессистов Владимир Кириллин (сын известного еще в дореволюцонной Москве детского врача), ситуация не вызывала опасений. Однако когда в 1967 году на его место пришел антисемит и консерватор Сергей Трапезников (по официальным данным, родился в семье рабочего), он решил вернуть институты под контроль отдела, удалить прогрессистов и евреев с ключевых должностей[989]. Заодно и «потрафить» «своим людям».
Новым директором Института экономики стал специалист по тарифам и зарплате Евгений Капустин, пришедший на эту должность с поста директора ведомственного НИИ труда. Он входил в дружескую компанию студентов экономфака МГУ конца 1940-х годов, отличившихся в кампании по борьбе с космополитизмом и сделавших затем блестящие по советским меркам карьеры[990]. Другой член этой компании, Павел Скипетров, заведующий сектором экономических наук Отдела науки ЦК КПСС, определял по должности всю механику проверки института и был его куратором от партийных органов. А третий член этой компании, декан экономфака МГУ Михаил Солодков, возглавлял проверку Института экономики. Подробнее о них будет рассказано ниже.
У «товарников» в Институте экономики резко сократился уровень академической свободы и возможности публикаций. С Капустиным пришла небольшая группа аграрников-«антитоварников», но вскоре они либо покинули институт, либо «ассимилировались» в коллективе и заняли позиции «товарников». Собственно, все эти события в сумме и их последствия и явились «разгромом Института экономики»[991].
Бывший парторг Института экономики Лев Никифоров, впрочем, через небольшой промежуток времени получил в свое руководство сектор и покровительство нового директора института. В дальнейшем под его прикрытием он продолжил свои исследования современной советской деревни. Он удачно вписал их в доминирующую концепцию о смычке деревни с городом за счет научно-технологических комплексов (которые активно вводились в 1960–1970-е годы). С этой тематикой он был весьма востребован и в 1970-е, и в 1980-е годы, реализуя в том числе общие проекты с другой ученицей Венжера — Татьяной Заславской, которая занималась аграрной тематикой в Новосибирске[992].
ИДЕЙНЫЕ ПРОТИВНИКИ УХОДА ОТ «ПЛАНОВОЙ ЭКОНОМИКИ»
«Идеологические жрецы»
Идейные противники реформирования и прогрессизма, сторонники возвращения к жесткому государственному регулированию в основном принадлежали к той части идеологической обслуги правящего режима, которых нам кажется правильным описывать термином «идеологические жрецы».
Под этим термином мы понимаем ту категорию пропагандистов, партийных чиновников, журналистов, сотрудников партийных образовательных, припартийных исследовательских, а также учебных и академических учреждений, которые занимались воспроизводством и обоснованием действующей идеологической модели.
В этом отношении они оказывали влияние на часть политикума, не имеющего прямого отношения к управлению экономикой. Прежде их советы и мнения интересовали управленцев широкого профиля (например, секретарей обкомов, сотрудников орготделов, идеологических и общих отделов партийного аппарата) и широкий круг идеологических работников (включая журналистов). Многие из этих людей имели право голоса в коллективных решениях по политически важным экономическим и социальным вопросам, будучи членами бюро всех уровней партийной иерархии от райкомов до Политбюро.
В СССР существовала целая группа псевдонаучных «марксистских» дисциплин (научный коммунизм, марксистско-ленинская философия, политическая экономия, история КПСС, исторический материализм, научный атеизм), преподававшаяся в вузах. Их «теория» разрабатывалась в специальных припартийных научных и образовательных учреждениях, прежде всего в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и АОН при ЦК КПСС, а также в МГУ и ЛГУ.
Часть преподавателей этих дисциплин и ученых, занятых в процессе их обслуживания (проведение исследований, написание учебников и статей), после 1991 года доказывали, что на самом деле под видом этих предметов скрывались вполне обычные — философия, история, социология, антропология и так далее. И что под видом преподавания идеологических доктрин студентов «знакомили с альтернативной точкой зрения», «открывали глаза», «учили думать».
Действительно, в более поздних (с конца 1960-х годов) книгах, изданных в рамках этих дисциплин, можно найти много заимствований из академической науки. Часть этих изданий имеет некоторую научную значимость (помимо того, что является источником по изучению соответствующего специфического дискурса) и по сей день.
Однако это не исключает того, что все эти тексты были написаны и преподавались в рамках тоталитарной идеологической модели, сводящейся к беспрерывным отсылкам к «классикам марксизма-ленинизма», подвергались жесткой цензуре и самоцензуре, в них, как правило, отсутствовала общепризнанная научная методология.
А главное, подавляющее большинство их авторов и тем более преподававших по ним лекторов, особенно в 1950–1960-е годы, никогда не ставили своей целью «вырваться за пределы» и познакомить студентов с «настоящей наукой». Для того чтобы стать «идеологическим жрецом», надо было прежде всего закрывать глаза на экономическую и социальную реальность или встраивать ее в готовые идеологические схемы, которые они уже освоили[993]. Подобная позиция, развившаяся в сталинский период, сводила сложные явления к простым схемам и системе ссылок на «классиков марксизма-ленинизма», которыми надо было научиться оперировать для успешной карьеры в среде политической обслуги[994].
Арон Каценелинбойген вспоминает, как в начале 1970-х годов попытался (выполняя распоряжение ЦК КПСС) в течение семестра обучить группу преподавателей экономического факультета МГУ среднего возраста математическим методам. Собственно, к математике они так и не перешли, оставшись на стадии анализирования новых подходов к понятиям цены и стоимости:
В ограниченности восприятия мира, отвержении реальности, использовании (творческом) шаблонов была своя рациональная линия. Последователя такой интеллектуальной стратегии ждала устойчивая карьера, не подверженная почти никаким политическим опасностям. Она даже могла вынести его в первый круг обслуги высшей власти, например в число сотрудников идеологических отделов аппарата ЦК КПСС или в профессора АОН при ЦК КПСС. Однако тысячи «идеологических жрецов» оставались на более низких административных позициях (от преподавателей истории КПСС в областных педагогических вузах до членов редакций партийных изданий) и не бедствовали.
Каценелинбойген, рассказывая о 1960-х годах, описывает возможные опции для ученого, который мог стать «жрецом» средней степени успешности:
[976] См., например: Ярмолюк С. Ф. Социальный облик современного сельскохозяйственного рабочего: Автореф. дис. … канд. филос. наук / Акад. обществ. наук при ЦК КПСС. Кафедра науч. коммунизма. М., 1975.
[978] Волков А. Опасная профессия: нравы моего времени… С. 176.
[979] Биографические данные о них доступны по интернет-источникам.
[980] Антонов И. С. Панников Виктор Дмитриевич // Пензенская энциклопедия. М.: Большая Российская энциклопедия, 2001. С. 431.
[981] Голиков В. А. Деятельность Коммунистической партии Советского Союза по развитию и укреплению сельскохозяйственной кооперации (1921–1929 гг.). Алма-Ата: Казгосиздат, 1956; Он же. Важнейший этап развития сельскохозяйственной кооперации в СССР (1921–1929 гг.). М.: Сельхозиздат, 1963; Он же. Кооперирование сельского хозяйства СССР. М.: Прогресс, 1983.
[982] Вестник Архива Президента. Специальное издание: Генеральный секретарь Л. И. Брежнев. С. 174–177.
[984] Кузнецова Т. Е., Никулин А. М. Экономист-исследователь советской и постсоветской российской действительности (К 80-летию Льва Васильевича Никифорова). М.: Институт экономики, 2014. С. 5–6, 11.
[985] Его фамилия встречается в записных книжках Брежнева, как человека, привлеченного в начале 1966 г. к составлению Отчетного доклада генсека на XXIII съезде КПСС. См.: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи 1964–1982 гг. С. 132, 170.
[986] Он был заведующим кафедрой советской экономики в ВПШ, преподавателем АОН при ЦК КПСС (1946–1956), главным редактором «Вопросов экономики» (1957–1965). См. биографию Л. Гатовского на сайте Российской академии наук: Гатовский Лев Маркович // Информационная система «Архивы РАН». URL: http://isaran.ru/?guid=ABFE2324-7BB3-6D4B-35F0-9265E4FD5FED&q=ru/person.
[987] Кузнецова Т. Е., Никулин А. М. Экономист-исследователь… С. 11–12.
[988] Кузнецова Т. Е., Никулин А. М. Экономист-исследователь… С. 13.
[989] В ИЭМСС новый прогрессистский директор Олег Богомолов, пришедший из аппарата ЦК КПСС в 1969 г., сделал одного из старейших сотрудников института (фронтовика и ветерана морского десанта) Леона Залмановича Зевина сначала ученым секретарем, а потом предложил его на должность главы парткома. Однако предложение было отклонено официально на уровне райкома, где с претендентом просто попили чаю и передали отказ в представлении. А потом (через полтора года после назначения, то есть около 1971 г.) Зевин лишился и должности ученого секретаря. См.: «Это было недавно, это было давно…» С. 18.
[990] Ракитский Б. В. О Владимире Федоровиче Майере // Перспективы и проблемы России. 2007. Вып. 38: О злободневном и о прошлом. С. 43–56.
[991] Краткое изложение событий, связанных с принятием постановления, см.: Кузнецова Т. Е., Никулин А. М. Экономист-исследователь… С. 12–13.
[992] Кузнецова Т. Е., Никулин А. М. Экономист-исследователь… С. 14–18.
[993] Подробно на основе своего дневника эту ситуацию разбирает Татьяна Заславская, учившаяся на экономфаке МГУ во второй половине 1940-х: Заславская Т. И. Моя жизнь… С. 342–344, 350–353.
[994] Опенкин Л. А. Экономическая «мысль» страны в послевоенный период // Россия в ХХ веке. Реформы и революции. Т. 2. М.: Наука, 2002. С. 226–244.