– И вы хотите…
Месьё Фабьен разразился трагическим призывом:
– Найдите того, кто это сделал! Ткните пальцем в человека, что насыпал яд этой бедняжке! Люди говорят: месьё Карлсен – прекрасный психолог! Молва не дремлет! Вы не можете мне отказать! Разве у вас каменное сердце? Местная полиция закроет мой отель на месяцы, на века, пока распутает семейный клубок несчастий… Oh mon Dieu! Maman!
На этот раз было не эмоциональное обращение к высшим силам. В парадную дверь вкатили инвалидное кресло с шубой и дюжиной пуховых платков сверху. Откуда-то из их недр лилась французская речь, содержавшая в основном нелитературные слова и целые обороты. Наконец из груды одежд высунулась голова старушки. Сходство с упитанной черепахой, будь таковые в природе, было во всех смыслах потрясающим. Голова эта явно относилась к викторианской или (что скорее всего) мезозойской эре. Шуба, как вулкан, затряслась, и показались верхние, а затем нижние конечности.
Матей, швейцар, кативший это от самого фуникулёра, из последних сил сдерживался, чтобы не спустить коляску вместе с её содержимым прямо с горы.
Месьё Фабьен побледнел.
– Что она здесь делает?
Каннингем в привычной для себя манере заулыбался.
– Вы только взгляните, кто пожаловал!
На него тут же нацелились зоркие выцветшие глаза. Голос, которому было не меньше ста лет, перешёл на чистый английский:
– Поль, поинтересуйтесь у моего имбецильного сына, где он понабрал этих служащих. Я же чуть не рассыпалась прямо у порога. Антуан, чего стоишь, обними мать! Обними! Поль, вы прекрасно выглядите. Но вам нужно есть больше свёклы. Эти пограничники в поезде обшмонали меня, как самую опасную преступницу, мне пришлось заново складывать свои панталоны! Это ещё что за жертва репрессий? Откуда на нём мои очки? Милому мальчику даже одежды не выдали. Антуан, выдай этому поляку одежду! Ты без меня, я смотрю, совсем зачах. Не пойму, Поль, они думали, я рубины через границу перевожу, так, что ли? Антуан, да выдай же ты ему одежду, в конце концов! Ты носишь тёплые трусы, что я тебе прислала? Я вязала их неделю! Будь добр, покажи, как ты их носишь. Я не вполне ясно обозначила, где перед, а где…
– Maman! Mais qu’est-ce que vous faites ici?[20]
– Перестань так разговаривать с матерью! Я узнала о трупе в лифте отеля от твоего болтуна-повара и немедленно выехала сюда. Разумеется, я должна увидеть всё своими глазами, иначе мне никто из этих старых сплетниц не поверит. Поль, вы, я надеюсь, уже разобрались, кто задушил ту женщину?
– Вы нисколько не утратили вкуса к жизни, дорогая Жоржетта! – сказал Пол Каннингем. – Мы ещё не выяснили, кто задушил ту женщину в лифте, но очень хотим это сделать. А раз уж и вы здесь, мы обязательно всё выясним.
Месьё Фабьен продолжал спрашивать у потолка, за что ему всё это и почему за одной бедой пришла другая. Кое- как Каннингем привёл бедолагу в чувство. Разговор было решено продолжить в кабинете главы отеля.
Глава 3
То же облако снега за окном. Теперь в него минут десять вглядывался Адам Карлсен. Только что он выслушал краткую версию о печальных событиях на фуникулёре и о семье, участвовавшей в них.
Мадам Фабьен, уже без шубы, но продолжая напоминать груду тряпок в коляске, всколыхнулась:
– Он что, так и будет только таращиться в окно?
Пол Каннингем тихо ответил:
– У него свои методы.
– Какие могут быть методы у этого милого мальчика? – диву давалась Жоржетта. – Его тощие ноги настолько белые, что кажется, их морозили вместе с моими в оккупированном Эльзасе.
Адам Карлсен вскоре обрёл голос:
– На первый взгляд, всё очень просто, не так ли?
Он почувствовал у себя на спине миллион вопросов, обернулся и разъяснил:
– Я имею в виду, что случилось нечто очевидное. Была бутылочка травяного ликёра, новая, запечатанная. С момента, как её открыли, и до момента, как Тамара Робинсон выпила её содержимое, бутылку трогали четыре человека: Коннор Робинсон, Мэри Робинсон, затем Джон Робинсон и, наконец, мисс Эмили Нортон.
– Последнюю мадмуазель можно исключить, – вмешался месьё Фабьен.
Его maman обрушила на него встревоженный взгляд.
– Антуан! Ты что, знаком с этой женщиной?
– Non, non…[21] Я лишь имел удовольствие разговаривать с ней вчера. Она была убита горем! О, это невероятной души человек! Я удивлён, что она не француженка!
[20] Мама! Но что вы здесь делаете? (фр.)
[21] Нет, нет… (фр.)