Как убить свою семью [Литрес]: читать начало книги онлайн

Мы могли бы продолжать в том же духе, Мари и я. Я пошла в среднюю школу в конце улицы (сначала с Джимми, но в седьмом классе его стали нещадно дразнить, называли «мажором», поэтому его перевели в дневную частную школу с углубленным изучением живописи — еще один мучительный компромисс, на который пошли его родители) и завела несколько друзей. Возможно, если б у нас было больше времени, Мари могла бы найти работу получше, и кто знает, может быть, встретила бы хорошего мужчину, который бы разделил с ней ее бремя. Я могла бы поступить в университет, а позже заработать достаточно, чтобы позаботиться о маме, купить ей квартиру, машину. Но если б это была наша судьба, то я бы не была здесь, не писала бы это, не ждала, когда Келли влетит в нашу камеру и попытается втянуть меня в разговор о мелировании, которое она сама себе сделала. Вместо этого Мари стала медлительнее, бледнее и спала так долго, что, когда я вставала в школу, она еще была в постели. Подработку она потеряла — проспала, встала только в 11:00, и какая-то карга с напудренным лицом в доме с шестью ванными комнатами бездушно уволила ее по СМС в 11:30. У Мари болела спина — она как-то жаловалась Элен, сидя на диване, пока я дремала в постели. Элен уговаривала ее сходить к врачу, но та отмахнулась.

— С тех пор, как мы начали жить в этой холодной сырой стране, у меня постоянно что-то болит, — засмеялась мама.

Кто знает, как ей было плохо на самом деле? Конечно, не я. Дети поглощены собой, а родители должны быть непоколебимыми. Вот такое правило. Но Мари нарушила его. Два месяца спустя она впервые взяла меня с собой в отпуск в Корнуолл. Мы остановились в автопарке на скале с видом на бескрайнее море, гуляли по прибрежным тропкам, и я тогда ела много мороженого. Мари пила вино на порожке нашего фургона, а я, лежа на траве, расспрашивала ее о детстве во Франции, о том, как я могла бы выучиться на фотографа, когда вырасту, о том, буду ли я когда-нибудь любить мальчиков по-взрослому, если все они незрелые, как мои одноклассники. Ее это рассмешило. Во время того отпуска она много смеялась.

Мне было тринадцать, когда стало очевидно, ее боли — не просто следствие бесконечной работы и постоянного беспокойства. Однажды Элен забрала меня из школы пораньше и отвезла в больницу. Мари упала в обморок на работе, и, прежде чем я смогла ее увидеть, единственная подруга моей мамы усадила меня в комнате для посетителей и сказала, что у Мари рак. Она откладывала поход к врачу и, как многие женщины, которые заботятся о других, полностью пренебрегла своими потребностями. Она не хотела, чтобы я знала, объяснила Элен, но я заслуживала этого. Я уставилась на лампу над головой, и у меня зазвенело в ушах, когда Элен спросила, могу ли я сохранять спокойствие и быть храброй перед своей матерью. В этот момент у меня было чувство, будто что-то отключилось в моем мозгу, будто я внезапно оказалась в режиме ожидания, не в состоянии работать на полную мощность. Позже я узнала, это называется диссоциацией — ваш мозг отключается, чтобы защитить вас от стресса или травмы. Это ужасное чувство, но оно помогало делать всякие… неприятные вещи. Честно говоря, когда повсюду кровь и крики цепляющегося за жизнь человека, отключить мозг — настоящее облегчение.

Мари так и не вернулась домой, а шесть недель спустя моя милая измученная матушка умерла. В тот короткий промежуток времени между ее диагнозом и смертью было решено, что я буду жить с Элен — как будто мне есть куда еще пойти. Мои бабушка и дедушка даже не приехали на похороны. Церемония была скромной, пришли несколько бывших моделей, которые знали ее с начала карьеры, коллеги по работе и родители Джимми — Джон и Софи. Мы подняли за нее тост в местном кафе, куда обычно ходили за горячим шоколадом утром по субботам, когда нам нужно было сбежать от сырости и холода нашей квартиры. И на этом мое детство в значительной степени закончилось.

Я переехала к Элен в Кенсал-Райз, и у меня впервые появилась собственная спальня — небольшое помещение, где раньше хранилась ее одежда и давно заброшенные старые тренажеры. Рыбка переехала со мной, ее вазочка стояла на туалетном столике. Элен никогда в жизни не планировала брать под опеку подростка, но, к ее счастью, она как никто другой хорошо справилась со мной. У нее всегда была еда, и она давала мне деньги на дорогу и одежду. Я не говорила этого вслух, на случай если меня поразит какое-нибудь мстительное божество, но такая жизнь была на уровень выше нашего с мамой существования в той убогой комнатушке. Я перешла в школу поближе к квартире и почти сразу стала независимой. Элен работала в модельном агентстве и уходила на весь день, поэтому я часами гуляла по местному парку после школы, чтобы скоротать время, или пила чай в кафешке — только б не возвращаться в пустую квартиру и думать обо всем, чего я лишилась.

Элен освободила мамину комнату, и хотя там не было ничего особо ценного, она отдала мне любимое кольцо Мари с опалом, которое идеально подходило на мой большой палец. Я постоянно трогала его в течение дня. Еще она дала мне коробку с письмами, документами и фотографиями из юности Мари, включая плакат «Кукай». Я никогда их не открывала. Не считая кольца, я не очень люблю сентиментальные вещицы (конечно, я не смогла сдержаться и сохранила несколько ценных сувениров после убийств, но это вряд ли можно назвать сентиментальностью).

Однажды, роясь под кроватью Элен в поисках выпрямителя для волос, я нашла еще одну коробку, совсем не похожую на первую — та была украшена цветами и сердечками. А вот такие я видела в кабинете завуча — прочные и строгие. На корешке красными чернилами было выведено: «Грейс/Саймон».

Разумеется, я решила заглянуть внутрь. Без колебаний. Я все еще игнорирую чужую частную жизнь — если вы оставите что-то около меня, я посмотрю, проанализирую и запомню. Все мое детство показало: ни на кого нельзя положиться; возможно, от этого и появились проблемы с доверием — мне нужно больше информации. Есть еще вариант: может, я просто хочу залезть к вам голову и получить над вами преимущество. Это не всегда работает. Я начала копаться в дневнике Келли, как только села, но нельзя проникнуть в чьи-то сокровенные мысли, если они полностью лишены оригинальности.

Я села у двери на случай, если Элен вернется домой. Она была свидетельницей недолгих отношений моих родителей, но совсем не говорила об этом, даже когда Мари умерла. Знаю, она чувствовала, что это не поможет, и хотела меня защитить, поэтому я не настаивала. Эта коробка все равно могла рассказать больше. Элен была доброй, но высоким интеллектом и особой проницательностью не отличалась. Один-единственный канал показывал сразу все ее любимые шоу — надеюсь, это хоть что-то проясняет.

Внутри лежала неаккуратная пачка бумаг — разные газетные вырезки, письма и фотографии, все вперемешку. Я начала сортировать их по стопкам, а закончив, стала внимательно рассматривать фото. На некоторых была моя мама с подругами в разных клубах по всему Лондону. Мари и Элен в мини-платьях курят в перерыве между танцами. Незнакомые мне девушки держат бутылки с шампанским и разбрызгивают его повсюду.

Когда на временной линии Мари появился Саймон, девушки с фотографий стали потихоньку исчезать, плавно выходя из кадра. Я нашла его фото в компании других мужчин — все в белых рубашках и дорогих потертых джинсах, с большими золотыми пряжками на ремнях: они обнимают друг друга за плечи, совсем как школьники, но сжимают зубами сигары, держат рюмки и подмигивают камере. Потом были фотографии только моей мамы и Саймона: он кружит ее в танце, ее юбка в горошек не в фокусе из-за движения, но выражение лица четкое. Восторг. Ее взгляд направлен на Саймона, но тот на нее не смотрит — самодовольно улыбается в объектив. Ни на одной фотографии он не смотрит на Мари. Вместо этого он лыбится приятелям с таким же, как у Мари, отчаянным взглядом, кривляется на камеру, закрывает объектив рукой, танцует на столе или водит хороводы вокруг запуганного официанта, пока все аплодируют.

Странно осознавать, что ты ненавидишь своего отца, хотя ни разу его не видела. Конечно, я знала, как он плохо обращался с мамой, но это было еще не все. Всего от нескольких фотографий у меня по коже побежали мурашки. Его загорелое блестящее лицо говорило о тщеславии, с которым я раньше не сталкивалась. Его очевидная потребность привлечь все доступное внимание была жалкой. Он занял место других людей — женщин вытеснили к краю, их показывали только в качестве красивого реквизита для Саймона Артемиса. Его банда друзей выглядела настолько подозрительно, насколько вы можете себе представить, — из тех, кому было бы разумно не высовываться после #MeToo[22]. От всего увиденного мне стало дурно. Этот мужчина, с его ужасно яркой одеждой и явной потребностью демонстрировать свой уровень тестостерона, этот мужчина внес вклад в мое ДНК, мой характер, мое существование. И снова я задалась вопросом: может, у Мари есть какая-то скрытая психологическая травма — как еще объяснить этот выбор. Как она могла совершить такую огромную ошибку?

Мне было тринадцать, когда я впервые увидела эти фотографии. Я мало что знала об отношениях между мужчинами и женщинами, о патриархате, об идее эмоциональной манипуляции или даже о сексуальном влечении. Я видела, как этот отвратительный человек открыто демонстрировал все свои худшие качества перед камерой, пока моя любимая мама смотрела на него. В тот момент я возненавидела и ее.

Запихнув фотографии обратно в коробку, я заметила, как рука сжалась в кулак и мышцы на шее начали слегка гореть — сигнал скорой головной боли. Если я не продолжу, шанса все посмотреть мне может больше и не выпасть. Кто знает, что Элен собралась делать с коробкой?

Затем пошли вырезки из газет, заплесневелые и выцветшие. Заголовки представляли собой смесь деловых и личных новостей. «Саймон Артемис покупает сеть подростковой одежды “Дерзкая девчонка”», «Артемиса раскритиковали за “потогонные” условия», «Саймон и Джанин показали свою миленькую дочурку», «Саймон Артемис получил орден Британской империи? Слухи о присвоении почетного звания для генерального директора Артемис Холдингс». Последнее — вырезка из глянцевого журнала с фотографией Саймона и его жены (которую, как я теперь знала, звали Джанин) с лохматыми собаками на пушистом ковре, а на заднем плане — огромная рождественская елка. На руках Саймон держал их дочь, которую, как я заметила, звали Бриони. На вид ей было около трех лет. Я проверила дату на статье. Мышцы шеи напрягались сильнее. Я была всего на 13 месяцев моложе нее. Моя сестра была совсем маленькой, когда Саймон шлялся по клубам и ухаживал за моей матерью, обещая ей бог знает что. На фотографиях был изображен тот самый дом, на который указала мне мама дождливым хемпстендским днем, и даже в том возрасте я поняла, что выглядел он просто отвратительно. Джанин (я предполагаю, это была она, ведь многие мужчины все еще считают, что поддерживать порядок в доме — это исключительно женская обязанность), очевидно, испытывала непреодолимую страсть к серому и серебристому. Вы когда-нибудь видели серебряную каминную полку? Не металл или краску, настоящее серебро. Привезенное из Вены, как я узнала несколько лет спустя, когда меня совсем ненадолго впустили в их дом на вечеринку для персонала. Джанин играла любезную хозяйку, разговаривала со всеми по паре-тройке минут, будто она была королевой. Я задавала много вопросов о ее, скажем так, уникальном подходе к дизайну интерьера. Вряд ли она была бы такой любезной, если б знала о моих планах на нее и ее самых близких и дорогих людей, однако ее гордость этим ужасным камином была такой явной, что нельзя говорить наверняка.

Вырезки пролили свет на род занятий Саймона. Он владел маркой «Дерзкая девчонка», бюджетной авиакомпанией «Спортус» и примерно 1800 объектами недвижимости по всему Юго-Востоку, состояние которых принесло ему забавное прозвище Нечистый землевладелец. Также в его собственности было несколько отелей и пара яхт — их тоже можно было арендовать, если пятизвездочный отель покажется вам дешевкой. Настоящим олицетворением тщеславия в 1998 году стал виноградник Саймона и Джанин, где они производили вино и продавали его, видимо, только друзьям. На бутылках была этикетка с надписью «Шик Шабли». Вряд ли было еще что-то, способное так много рассказать о человеке.

Последним в коробке был толстый кремовый конверт с двумя листками бумаги. Первым мне попалось письмо от самого Саймона. Это были торопливые каракули, написанные черными чернилами, слова почти разрывали бумагу.

Другое письмо в конверте было от мамы, оно и спровоцировало эту кошмарную вспышку. Я не хотела читать ее мольбы, видеть уязвимость и печаль в ее почерке. Слишком стыдно было за то, какой слабой она представала в глазах этого человека. Но я-то сильная. Если и прочитаю письмо, это только усилит мою ярость, закалит ее, подобно стали. Я начала читать.

Я закрыла коробку, запихнула ее обратно под кровать и проверила, не выпало ли что-то, что могло бы выдать меня Элен. После этого я, должно быть, сразу вышла из квартиры, потому что оказалась в парке, где села на скамейку и попыталась успокоиться. Я потерла ладони друг о друга и провела рукой по горлу, пытаясь избавиться от внезапно подступившего комка. Я узнала о своем отце больше, чем когда-либо. Узнала, что он был невероятно богат. Узнала о семье, доме и ужасной каминной полке. Он владел бизнесом, о котором я слышала, — «Дерзкая девчонка», мои одноклассницы носили одежду этой марки. Он был общественным деятелем. Мари попросила его о помощи, когда умирала (опозорив этим и меня). А он ее отверг, унизил и добил. Мне хотелось подбежать к его дому, наброситься и ударить этого подонка, выдавить ему глаза и прижать голову к отвратительному мраморному полу. Я медленно вздохнула, пытаясь сосредоточиться на качелях на детской площадке. Но ярость осталась. Теперь она не исчезнет, независимо от того, насколько спокойной я буду выглядеть. При жизни моя мать умело защищала меня от предательства, от черствой и холодной отстраненности этого человека. И я была в безопасности, когда ее тепло было рядом. Но после смерти она не могла служить щитом между мной и этой болью. Я знала, что не имела права пойти к нему домой, позвонить в дверь и потребовать заплатить за то, что он сделал. У бронзовых ворот меня бы сразу развернули. Семейка Артемис явно привыкла возводить стены и избавляться от тех, кто доставлял им неудобства, — должников, поклонников, нищих и нежеланных детей. Я поняла: мне придется подождать, пересидеть и придумать план к тому времени, когда я стану старше и смогу выйти на Саймона. Эта мысль успокаивала меня. У меня было пять лет до совершеннолетия. Пять лет, чтобы изобрести способ заставить Артемисов страдать. Я все еще ясно помню этот момент, и с тех пор часто думала об этом с улыбкой. Даже в тринадцать (хотя тогда я была слишком милой, чтобы позволить себе думать о чем-то жестоком) я утешала себя тем, что вырасту и заставлю их узнать, по-настоящему узнать, какую боль нам пришлось перенести.

Глава пятая

Мне не очень хотелось убивать Эндрю Артемиса. Конечно, так нужно было сделать. Я знала это и не колебалась, но не была готова к тому, что один из них будет таким, ну скажем так, симпатягой. Исследование, проведенное мной, было тщательным, дотошным, возможно, даже граничившим с одержимостью. И из него стало ясно, насколько эта семья морально прогнила. Это помогало мне сосредоточиться на текущей задаче, зная, что я не отнимаю у мира ничего ценного. У себя в голове я даже начала считать свое сугубо личное стремление общественным благом. Семья Артемис была воплощением ядовитого капитализма, черной дырой морали, тотемом жадности. Боже, я была так молода.

Легкость, с которой я прикончила Джереми и Кэтлин, придала мне смелости. На самом деле это просто удача — один резкий поворот колеса, и они со свистом скатились с обрыва, а на машине Амира не осталось даже царапины, чтобы вызвать подозрения. Столько всего могло пойти не так, — задумываясь об этом, каждый раз вздрагиваю. И если б что-то пошло иначе, я бы могла потерять самообладание, поменять свои планы или, что еще хуже, попасться. Но меня не поймали. В тот вечер звезды сошлись. Честно говоря, то, как быстро мои бабушка и дедушка покинули этот мир, было очень любезно с их стороны и означало, что я могу продолжить. Можно поблагодарить их хотя бы за что-то.

Эндрю был сыном брата Саймона Ли, и информацию на него собирать было сложно. Он не присутствовал ни на одной из гротескных семейных вечеринок с официантками в костюмах павлинов (спасибо колонкам сплетен за этот лакомый кусочек) и аккуратными дорожками кокаина на серебряных блюдах, которые носили карлики в цилиндрах. Он не был на семейной яхте этим летом, обмазанный маслом и лежащий на палубе с Бриони и ее тощими друзьями с бронзовым загаром. У него даже не было простенькой работенки в главном офисе Артемисов, высоком здании на Грейт-Портленд-стрит. Идеально серый «Бентли» простаивал снаружи, когда Саймон был там, — своеобразный флаг, сообщающий о присутствии королевы[23]. Даже Тина, об Артемисах — я неохотно с ней подружилась, когда работала там (еще дойду до этого), — не смогла мне сильно помочь. Я спросила, почему его не упоминали в статье о ежегодном благотворительном бале Артемисов, а она неопределенно ответила: «Он мог пойти своим путем». Нельзя было слишком сильно давить на нее в этих вопросах. Я не стала настаивать, чтобы не привлекать никакого внимания. Мой двоюродный брат явно ее не интересовал.

Эндрю не появился на похоронах своих бабушки и дедушки (такое заманчивое событие, особенно если наблюдать с разумного расстояния), и стало понятно — что-то не так. Я не сдавалась. Когда не смогла его найти в «Фейсбуке»[24], я настроила Гугл-оповещения[25] о своем юном кузене и терпеливо ждала. В итоге удалось найти упоминание о нем в онлайн-газете, в статье о старикашке, наблюдающем за болотными лягушками где-то в районе топей Восточного Лондона. Я узнала все о топях и поняла: Эндрю отдалился от семьи Артемис еще больше, чем я. Это о чем-то говорило, особенно если принять во внимание, что мое существование не признавалось с самого рождения.

Эндрю не пытался сровнять с землей болота и построить фабрику, чтобы малолетние работники шили там легковоспламеняющуюся одежду из полиэстера, и он не думал сдирать шкуру с болотных лягушек на дизайнерские сумки, — его семейство наверняка бы в это вписалось, если б была прибыль. Нет, он был волонтером, помогал наблюдать за брачным поведением жаб, следить, что этим отвратительным существам есть где жить и размножаться. Бесплатно. Думаю, если б я не столкнула его бабушку и дедушку с той пыльной дороги в Марбелье, они покончили бы с собой, услышав, что их внук делает со своей жизнью.

Работа в компании Артемисов никак бы мне не помогла сблизиться с Эндрю. Это, наоборот, играло против меня. Из случайных вопросов, которые я задавала во время работы в главном офисе (их было удручающе мало, учитывая мою низкую должность), казалось, мой двоюродный брат несколько лет назад отрезал себя от семьи и из года в год почти не разговаривал со своими родителями. Действительно иронично, прямо как у Аланис Мориссетт[26] (кто вообще понимает, что такое ирония?), что я так долго пыталась пробраться во внутренний круг Артемисов, а мой кузен так решительно вырвался из него.

Но несмотря на намерения Эндрю жить другой жизнью, он был одним из них. Родня встретила бы его с распростертыми объятиями, если б ему наскучило помогать отвратительным лягушкам и облагораживать Восточный Лондон. Давайте будем реалистами — такая вероятность есть. И, что крайне важно, он все еще был возможным наследником в случае смерти остальных членов семьи (особенно если их кто-нибудь поторопит). Поэтому я сделала все необходимое: исследовала лягушек, купила безобразную ветровку и записалась на волонтерскую программу в проекте «Болото Уолтемстоу».

Как-то воскресным вечером я смотрела один из тех «основанных на реальных событиях» фильмов на Пятом канале. Речь шла об амбициозной городской женщине, которая бросила все ради простой жизни в горах с козами. Она отказалась от своих дизайнерских сумок и (явно мужской взгляд режиссера сыграл здесь решающую роль) от своей скучной жизни. Она видела чистоту в земле, в природе, в возвращении в деревню. Она была как с обложки глянцевого журнала, одетая в безупречный комбинезон; светило солнце — и на мгновение я была соблазнена (прежде чем вспомнила о своих насущных целях по уничтожению семьи). Моя шаткая позиция заключалась в том, что проект «Болото Уолтемстоу» даже отдаленно никогда не будет напоминать нечто похожее. Никто не уходит с этого клочка земли, вдохновленный историей. Никто не усвоит урок «Любовь к себе — самая важная любовь в жизни» в сетке для волос и резиновых перчатках, которые препятствуют загрязнению неприкосновенной среды обитания лягушек.

Посвящение в волонтеры состоялось в дождливый майский день. Я ехала на поезде из Кингс-Кросс, в очках без диоптрий, удобной обуви, куртке и панамке. Я чувствовала себя совершенно невидимой. Это приводило в замешательство и в то же время интриговало. Никто не взглянул на меня, ни один мужчина не обернулся в мою сторону. Я даже захватила с собой ланчбокс — всегда думала, это тревожный звоночек для человека старше восьми лет. Согласно Гугл-картам, топи были далеко от знакомой кофейни, а я не собиралась рисковать и есть что-то бывшее в непосредственной близости от диких животных.

[22] MeToo — движение против сексуального насилия и домогательств.

[23] Когда монарх находится в Букингемском дворце, над крышей развевается королевский штандарт.

[24] 21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

[25] Расширение, которое помогает отслеживать изменение контента в интернете.

[26] Отсылка к песне Ironic.