Как убить свою семью [Литрес]: читать начало книги онлайн

Две недели спустя она столкнулась с ним возле другого клуба. Шел дождь, Мари стояла в очереди, высоко подняв пальто, и толкалась с другими желающими попасть в эксклюзивное ночное заведение. Толпа декадентов. Ну, или толпа, которая хочет укрыться от дождя.

Мы сидели на диване-кровати, мама смотрела вдаль, и ее голос стал мягче, как только она перешла к описанию папиного появления: к клубу подъехала тонированная спортивная машина и с визгом остановилась, распугав жалкое сборище. Когда мама рассказывала мне все это, отец уже тогда обращался с ней с жестокостью, от которой у меня до сих пор горят внутренности, и все же она говорила о нем с любовью и даже с благоговением.

— Он вышел из машины и бросил ключ парковщику. Я заметила его только из-за ужасного шума. И когда я увидела его бросок… черт… я подумала, что это жутко самонадеянный поступок — вот так парковаться посреди дороги.

Она уверяла, что отвернулась, когда охранники сняли красные бархатные веревки, чтобы пропустить его внутрь, и толпа двинулась вперед, разозлившись от необходимости ждать на холоде. А потом чья-то рука поманила ее ко входу. Сурового вида женщина с планшетом быстро кивнула, как бы говоря «да, вы», и Мари пробралась сквозь толпу и представилась. Ее пригласили войти. Мама без вопросов согласилась, несмотря на то что люди позади нее ворчали и свистели. Когда она спустилась по лестнице, он встретил ее, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и ухмыляясь. Я много раз видела эту ухмылку в прессе. Это почти его фирменное выражение лица. Сильное сочетание высокомерия и обаяния. Комбинация, приводящая в бешенство, ведь вы быстро понимаете — в случае с такими мужчинами высокомерие всегда берет верх, но к тому времени уже слишком поздно, потому что первоначальное впечатление опьяняет и его трудно забыть.

— Значит, ты не хочешь моего шампанского, но примешь мое приглашение? — он оглядел ее с ног до головы.

Честно говоря, я все еще осуждаю ее за то, что она не развернулась и не ушла в ту же секунду. Даже в возрасте девяти лет, когда мама рассказала мне об их первой встрече, я распознала жалкий и унизительный подкат. Я могла еще представить, что мой отец был бы каким-то мифическим персонажем, которого мы потеряли в результате героического поступка, но в тот момент эта немая догадка умерла. Мой отец был отстойным шарлатаном в дорогом костюме, и моя мать это проглотила.

Предполагаю, поначалу она была холодна и отшила его с какой-то резкой французской насмешкой, но даже если Мари так сделала, это все равно ничего не значило. На следующий день он узнал ее адрес и появился на кабриолете, заполненном цветами. Соседи по квартире разбудили маму, как немного позже рассказала мне Элен, поддразнивая ее по поводу британца в плоской кепке, который сигналил и мешал движению. Неделю спустя они полетели в Венецию на частном самолете. Он отвез ее на площадь Святого Марка выпить по коктейлю (так безвкусно, честно говоря) и признался в любви.

Экстравагантные проявления привязанности продолжались в течение следующих нескольких месяцев, пока они ходили по ресторанам, ночным клубам, которые оба любили, и гуляли в Гайд-парке по понедельникам. Ее барьеры были разрушены, она больше не относилась с осторожностью и презрением к лондонским мужчинам и их намерениям. Мари перестала так часто ходить на кастинги, предпочитая быть свободной на случай, если он позвонит. И он это делал. Но только с понедельника по пятницу, и он редко оставался с ней на ночь, ссылаясь на работу или пожилую мать.

У вас сейчас глаза закатились так сильно, что вы увидели собственный мозг? Ну да. Мы можем остановиться на глупом решении моей матери довериться мужчине, который носил ремни с большими пряжками и любил группу Dire Straits, или мы можем двигаться дальше. У меня не так много времени, чтобы разобраться в манипуляциях с его стороны или в ее наивности. Очевидно, отец был занят. Более того, женат, с ребенком и домом высоко на холме в Северном Лондоне с прислугой, двумя породистыми собаками, винным погребом, бассейном и еще несколькими акрами земли. Он был не просто связан обязательствами, он был прикован намертво.

Эту часть истории опустили, когда мне впервые рассказали о нем. Мари не виновата, что хотела о чем-то умолчать. Я бы в том возрасте все равно не поняла. Вместо этого мама пыталась объяснить, почему отец никогда не навещал меня, никогда не присылал подарки на день рождения, никогда не появлялся на родительском собрании. Поглаживая меня по руке, Мари сказала, что он участвовал в крупных, важных сделках, которые влияли на жизни тысяч людей, и поэтому он не мог с нами видеться. Он облетел весь мир, сказала Мари, он очень любил нас, и когда придет время, мы все будем вместе. Но тогда мы должны были позволить ему усердно работать и готовиться к воссоединению с семьей. Верила ли она сама в это? Я часто задавалась этим вопросом.

Была ли моя образованная, добрая мама действительно такой, прямо скажем, тупой? Может быть. Женский пол так часто разочаровывает — я помню, как однажды читала о женщине, которая вышла замуж за афериста, выдававшего себя за шпиона. Он убедил ее отписать ему сбережения на сумму 130 000 фунтов стерлингов из-за своей «работы под прикрытием» — нужно было продержаться до тех пор, пока начальство не сможет безопасно с ним связаться. Та женщина никогда не просила доказательств — настолько хотела, чтобы этот нелепый любовный спектакль был настоящим. Потом она, подавленная и печальная, охотно позировала для еженедельного журнала и рассказывала свою историю, — все это только усугубляло ее унизительное положение. Должна ли я испытывать жалость к зрелой женщине, которая мечтала о сказочном романе и не задавалась вопросом, почему этот мужчина без ума от нее, пятидесятилетней старой девы (и моложе она совсем не казалась)? Мари была выше этой женщины, но и ей, очевидно, не были чужды подобные заблуждения.

Несмотря на все нелепые обещания семейной жизни, которые скармливала мне мать, Мари была достаточно мудра, чтобы сообщать только выборочные факты и останавливать поток моих вопросов, не говоря ничего конкретного. Но она совершила ошибку, указав мне на дом отца после поездки в Хэмпстед-Хит несколько месяцев спустя. Мы заблудились в лесистой местности, и начался дождь. Мама схватила меня за руку и повела вверх по склону, пытаясь найти дорогу к главной улице, где можно сесть на автобус. Но когда мы наконец добрались до остановки, она оживленно прошла дальше, а я заныла и закуталась в куртку. Несмотря на дождливое небо, мы шли еще десять минут по длинной частной дороге, пока мама не сбавила шаг.

Мы остановились перед домом, и Мари некоторое время молча смотрела на него, пока я нетерпеливо не дернула ее за руку. Хоть я и говорю, что мы пялились на дом, огромные железные ворота с камерами видеонаблюдения скрывали почти весь участок. Мы жили в чердачной комнате в доме на главной улице. Я никогда не предполагала, что дом может быть настолько важным, что его приходится прятать от посторонних глаз. Не глядя на меня, мать почти благоговейно указала на ворота.

— Это дом твоего отца, Грейс.

Я не знала, что сказать. Было неловко задерживаться рядом с этим величественным зданием промокшей до нитки. Мари, должно быть, заметила, как я медленно пячусь назад, пытаясь заставить ее отправиться в безопасное место к автобусной остановке и домой, поэтому она лучезарно улыбнулась.

— Как жаль, что твоего отца сегодня нет дома, но разве это не прекрасно, Грейс? Однажды у тебя там будет своя собственная спальня!

Я кивнула. Мама взяла меня за руку, мы развернулись и направились прочь, вниз по холму к нашему дому. Об этой поездке больше не вспоминали. Но пока я росла, много раз думала о спальне, которую она мне обещала. Я представляла ее с розовыми обоями и большой двуспальной кроватью, и, может быть, шкафом, полным новой одежды. Но сколько бы я ни падала в эту кроличью нору грез, я знала: Мари лжет и за этими огромными воротами для меня никогда не будет спальни. Даже тогда я ясно понимала: со мной и Мари сделали что-то очень плохое.

Вот такой папа. Не тот, которого я бы выбрала, если б со мной посоветовались, но что поделаешь. Чьи-то отцы поднимают руку на домашних, а чьи-то носят шлепки. Каждый несет свой крест.

Я мало что рассказала о его личности или прошлом, да? Расскажу. Но если вы действительно хотите понять мои мотивы, нужно снова вернуться в детство. Надеюсь, это не звучит так, будто я потакаю своим прихотям. А даже если и потакаю, что ж, это моя история.

Сейчас я лежу на двухъярусной кровати в камере, которая пахнет убойной смесью печали и мочи, так что я воспользуюсь любым предлогом, чтобы сбежать в свои воспоминания. Вот самые ранние: у Мари не хватало денег на еду, электричество и, один неприятный раз, на средства гигиены. Мы вставали в шесть утра, чтобы Мари могла вовремя прийти на работу в кафе, где я сидела в подсобке и делала домашние задания. Мама валилась с ног от усталости и все больше напоминала выжатый лимон. Зимой всегда было холодно, потому что мы пользовались отоплением только в начале месяца, когда Мари получала зарплату.

Холод до сих пор вселяет в меня необузданный страх. Взрослой, я оплатила установку дополнительных радиаторов в своей квартире, к удивлению домовладельца, и выложила неприлично большую сумму за отвратительный меховой плед — хотела быть уверенной, что не проснусь, дрожа от холода, как в детстве. Мех, может, и нехорошо использовать, но, честно говоря, на голой коже он ощущается восхитительно.

Мари пыталась справиться с нехваткой денег и поддержки, держалась молодцом. Ее родители, не одобрявшие, как они выражались, ее жизненный выбор, ничего ей не дали. С бабушкой Гортензией мы однажды встретились за обедом, во время одной из ее поездок в Лондон. Рискну предположить, она приезжала терроризировать продавщиц и ради смеха доводить официантов до слез. Мама одела меня в лучший наряд: колючий джемпер из «Маркс&Спенсер», купленный на Рождество (я его ненавидела, но она гордилась, потому что он был из настоящей шерсти и с кружевным воротником), и вельветовые брюки, которые сдавливали живот и изначально принадлежали другому ребенку. Бабушка поздоровалась со мной, затем быстро повернулась к маме и до конца встречи говорила по-французски. Мари отвечала на английском, что только придавало Гортензии решительности.

Когда мы вышли из ресторана, Гортензия наклонилась, потянула рукав моего джемпера к своему лицу и принюхалась. Она, указав на меня, что-то сказала Мари, и глаза той наполнились слезами. Это был последний раз, когда я видела старую ведьму. После смерти Мари она прислала мне письмо. Я даже не стала его вскрывать — вместо этого решила разорвать его на мелкие кусочки и смыть в унитаз в доме Элен. Может, она уже мертва, но я надеюсь, что нет. Мне хочется, чтобы она увидела меня в новостях, чтобы она и ее старый муж наткнулись на продажных журналистов у своей двери, когда начнется суд. И я молюсь, чтобы их соседи смотрели на них с опаской или, еще хуже того, с наигранным сочувствием.

Итак, мы были нищими, и у Мари не было никого, кроме Элен. Беа, ее единственная настоящая подруга, сбежала обратно во Францию после неудачной интрижки и подлого агента, который кучу раз предлагал ей попробовать развить расстройство пищевого поведения, чтобы заработать хоть какие-то деньги. По ночам, пока я притворялась спящей, мама писала за кухонным столом. Потом рвала все в клочья и начинала сначала. Утром письма лежали на столе, готовые к отправке. Имя адресата я разобрала, только когда стала старше. Однажды увидела выброшенный в мусорное ведро черновик и достала его.

Я узнала три очень важные вещи. Во-первых, слежка почти всегда приносит плоды. Во-вторых, мой отец был женат и не хотел иметь со мной ничего общего, несмотря на попытки Мари рассказать мне другую историю. И в-третьих, я узнала имя потаскуна, который разбил сердце моей матери и бросил нас в нищете. Как оказалось, это имя я уже слышала. И многие слышали. Мой отец — Саймон Артемис, один из богатейших людей в мире. Или лучше сказать, был одним из богатейших, пока не умер.

Я услышала звонок. Нужно пойти постирать. Нескончаемые сереющие простыни, — стираешь и складываешь, стираешь и складываешь. Гламур иногда надоедает.

Глава четвертая

Моя молодость не была похожа на бульварные романчики из аэропорта про невообразимые страдания. У них всегда названия вроде «Папа, не надо», и продаются они только потому, что людям нравится читать о чужих травмах и чувствовать себя лучше от проблеска сострадания. «Выплакала все глаза, такая грустная история (типичная рецензия в каком-нибудь книжном клубе для мамочек). О, вы читали о жестоком обращении с детьми и поняли, что это расстраивает вас, Кейт 1982? (имя Кейт просто хорошо подходит для пользователя такого сайта). Так рада, что вы смогли рассказать нам, как это повлияло на вас».

В любом случае в моем детстве (когда Мари была жива) было несколько хороших моментов. Меня очень любили, и я это знала — хоть это и исходило от одного человека. Матери искусны в том, чтобы дарить всеобъемлющую любовь, и только позже вы можете осознать, что упускаете любовь от других людей. Мари приняла удар от ухода Саймона на себя и хорошо это скрывала. Конечно, я знала, как ей было тяжело, дети всегда все понимают, так ведь? А еще дети — самые большие эгоисты, поэтому пока маме удавалось заклеивать все трещины нашего счастливого «фасада», меня все более чем устраивало. Мари откладывала деньги. Она работала бариста в кофейне в Энджеле, где были торты без муки для женщин, обнаруживших у себя непереносимость глютена, и кофе минимум по три фунта. И подрабатывала уборщицей у дам из Хайгейта, которые, вероятно, торты вообще не ели. Каждые три месяца Мари удавалось накопить на «загадочное волшебное путешествие» — мы могли посмотреть «Катти Сарк»[19] или поехать на метро в «Селфриджес», чтобы поглазеть на рождественские огни. Однажды она повела меня на ярмарку в Хэмпстед-Хит, где я впервые попробовала сахарную вату и выиграла рыбку в игре в обручи. Мы поместили ее в вазу на нашем кухонном столе и назвали ее РИП[20], — мне показалось это забавным, так как рыбки с ярмарок никогда долго не живут. Мари считала, что это низко, и лелеяла эту рыбу, каждую неделю чистя ее домик и добавляя несколько зеленых растений и камней. Я потеряла к рыбе интерес, но благодаря уходу РИП прожил десять лет. Он пережил мою мать.

Мы с Мари продолжали бороться. Я ходила в хорошую начальную школу недалеко от Семи сестер[21], где у меня был только один друг, мальчик по имени Джимми, чья семья жила в очень большом доме, забитом коврами, подушками и книгами, сложенными от пола до потолка в каждой комнате. Его мама была психологом, а отец — терапевтом, и они легко могли отправить своего сына в подготовительную школу, расположенную не по соседству с ломбардом, где торговали тяжелыми наркотиками. Но у них на окне висел большой плакат лейбористов, и они чувствовали себя виноватыми перед малоимущими семьями из-за своей обеспеченности. Образование Джимми было одним из способов очистить совесть. Мы с ним общаемся до сих пор. Можно сказать, наши отношения повзрослели вместе с нами.

[19] «Катти Сарк» — единственное сохранившееся трехмачтовое парусное судно XIX века.

[20] R.I.P. (rest in peace — «покойся с миром») — традиционная надпись на надгробиях.

[21] Семь сестер — район Тоттенхэма в Северном Лондоне.