Как убить свою семью [Литрес]: читать начало книги онлайн

Следующие два с половиной часа сижу в своей машине. Ем омерзительный чизбургер и решаю перестать есть мясо по возвращении домой. Выкуриваю три сигареты и клянусь бросить уже в Лондоне. Я слушаю какое-то ужасное испанское радио и мечусь между маниакальным постукиванием ногой и навязчивой проверкой зеркал — вдруг Артемисы появятся. Подтягивается группка помоложе. Казино оживает с наступлением ночи. Моя теория, что старики уходят раньше, верна. Вскоре на ступеньках появляются женщины, закутанные в шарфы от «Эрмес», и мужчины, размахивающие парковочными талончиками. Выражения на их лицах сигнализируют о сочетании богатства и злобы.

Бум. Вот они где. Кэтлин идет с подарочным пакетиком, слегка спотыкаясь, Джереми — с сигарой. Должно быть, веселая была ночка. Я рада. Я же не монстр. Приятно, что они покидают мир на хорошей ноте. Мари они и этого лишили, но я должна быть лучше. Я уничтожу всю их семью, поэтому самое меньшее, что могу им позволить, — бросок костей и пакетик с выигрышем.

Они спускаются по ступенькам, и Джереми отдает парковщику талон. Пора за дело. Включаю двигатель и выезжаю с парковки. Я уже говорила, что не планировала этого, и я не скромничаю. У меня есть смутное представление, которое в Лондоне казалось убедительным, но теперь я вообще не уверена, что у меня будет хоть одна попытка. И все же я мчу по ветряным дорогам от казино, следуя по пути, которым пожилые Артемисы отправятся на свою виллу. Через несколько минут сворачиваю на темную ухабистую дорогу. Опережаю эту парочку примерно на десять минут, если они будут ехать осторожно. Мне нужно найти именно то место, которое я отметила на днях, но темная дорога будто хочет намеренно его скрыть.

Еду слишком быстро и чувствую, как появляется уже знакомый комок в горле. ГДЕ ЖЕ ЭТО ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО? Дышу через нос и говорю себе вслух: «Ты найдешь его, у тебя есть время, Грейс. Все в порядке».

Немного сдав назад и затормозив, как на уроках вождения (будто в реальности кто-то совершал идеальное аварийное торможение без столкновения), я слышу только стрекотание цикад. В остальном — гробовая тишина. Разворачиваюсь в несколько движений на этой неуклюжей машине и паркуюсь. Восстанавливаю дыхание и жду, когда комок отступит. С этого места хорошо просматривается дорога. Если б я проехала, до возвращения Артемисов другой точки я бы не нашла. Выжидаю, упиваясь тишиной.

Свет фар. Машина то появляется, то исчезает из виду, когда поворачивает в мою сторону. У меня пара минут. Завожу «Хаммер», как будто эту громадину нужно лишний раз уговаривать, и еду, вцепившись в руль. Их автомобиль появляется в поле зрения — они медлительны и осторожны. Резко выкручиваю руль и ускоряюсь к ним, заметив, как рот Кэтлин принимает форму идеальной буквы «О», прежде чем та закрывает лицо, и свет ослепляет меня. Удар от маневра заставляет «Хаммер» развернуться, и я быстро торможу. Машина чуть ли не подпрыгивает от такого управления, будто раздраженная тем, что ее прервали. Потираю голову и смотрю вверх. Замечаю только дорожную пыль и огромную дырку в кустах на склоне утеса.

Останавливаюсь, сворачиваю на другую сторону дороги и выключаю фары. У меня есть немного времени, прежде чем я должна вернуться, оставить тачку Амира у клуба, забрать свою арендованную машину и поехать в аэропорт. Хватаю фонарик и неуверенно натягиваю латексные перчатки, заламывая часть большого пальца на левой руке. Спички и флакончик духов лежат у меня в кармане. Я перехожу дорогу и наклоняюсь над краем обрыва. Мои кеды явно не предназначены для таких испытаний, и нельзя разглядеть, как далеко укатилась машина, пока свет фонарика не выхватывает ее метрах в пятнадцати — в кустах, днищем вверх.

Мне действительно нужно возвращаться, добраться до аэропорта, оставив место преступления без улик. Что бы ни случилось, я смогу избежать ответственности. Но разве было бы весело, если б мои бабушка и дедушка умерли, так и не узнав, какую роль я сыграла во всем этом? На самом деле это всего лишь тщеславие, а я дилетант в искусстве убийства — в следующий раз не позволю себе такой слабости.

Спускаюсь со скалы, держась за кустарники и низко пригибаясь, чтобы не провалиться в темноту. Подхожу к машине. Трудно сказать, что там внутри. Похоже, двери завалены ветками. Я приближаюсь со стороны водителя, поворачиваю голову и свечу фонариком в стекло. Джереми подвешен, его голова висит над ремнем безопасности. Он выглядит невредимым: просто без сознания и вверх тормашками. Кэтлин явно мертва. Не нужно быть судмедэкспертом, чтобы знать — голова живого человека должна быть прикреплена к телу. Ветка дерева любезно устранила это условие.

Дергаю дверь Джереми, но ничего не происходит. Поэтому я пытаюсь открыть заднюю. Теперь можно просунуть голову как раз за дедушкой. Провожу рукой по его надменному, худому и кровоточащему лицу, прислушиваясь к старческому прерывистому дыханию. Приближаюсь, насколько возможно, но дело не из простых — все-таки он висит вверх ногами. Извиваюсь подобно змее и шепчу его имя. Глаза деда приоткрываются, и он всхлипывает, когда я начинаю говорить.

— Кэтлин умерла, Джереми. Мне так жаль. Вряд ли ты выкарабкаешься, но ты не один. Узнаешь меня? Я Грейс — твоя внучка. Дочь Саймона.

Он немного подергивается.

— Да, ребенок Мари, — продолжаю я. — Мне так жаль, что мы никогда не встречались до… сегодняшней трагедии. Но ты ведь сам позаботился об этом, правильно? Ты не хотел, чтобы я была частью твоей семьи. Все в порядке, Джереми, на самом деле, я не думаю, что мы бы поладили. Но это было не по-доброму, не так ли? Поэтому, боюсь, теперь тебе придется покинуть этот мир. Не из-за меня, а из-за моей мамы. Семья превыше всего — знаю, ты это понимаешь. А лучшая часть в том, что дело не только в тебе и твоей женушке, Джереми.

Достав флакон с духами, я поворачиваю его голову к себе так нежно, как только могу, и смотрю в единственный серый глаз.

— Я собираюсь убить всю твою семью.

Говоря это, дергаю его за галстук, и тот развязывается. Аккуратно сворачиваю его и засовываю в карман. Вот он, мой испанский сувенирчик. Затем я открываю флакон и чиркаю спичкой.

Глава вторая

Охранники стучат в наши камеры в восемь утра, прежде чем отдать завтрак на подносе и уйти. Разумеется, это не яйца пашот и свежий кофе. Нам дают чай в пакетиках, молоко и два ломтика дешевого белого хлеба. Я даже отложила кусочек в прошлом месяце, просто чтобы посмотреть, что с ним будет. Как оказалось — ничего. Он слегка сморщился по краям, но в остальном не изменился, и это пугало. Это напомнило мне историю, которую нам рассказывали в школе: беднякам в девятнадцатом веке продавали хлеб, приготовленный из мела и других напиханных туда несъедобных ингредиентов. Тюрьмы сейчас управляются частными компаниями со смешными вымышленными названиями, которые по задумке должны звучать угрожающе. Вот кто был бы в восторге от мелового хлеба и проклял бы день, когда ввели стандарты питания. Так уж получилось, здесь мне не особо хочется есть. Тюремную диету можно продать тем самовлюбленным инста-дивам, которые рекламируют средства для cнижения аппетита и витамины сомнительного качества. Просто ешьте тесто три раза в день, а остатки обменивайте на сигареты, и ваш спортивный костюм скоро будет с вас сваливаться.

Келли спрашивает, не хочу ли я о чем-нибудь поговорить. Она склоняет голову в сочувствующем жесте, или мне кажется? Моя последняя апелляция должна быть подана со дня на день, она об этом знает. Похоже, ее групповая терапия убедила ее в том, что у нее блестящее будущее в области психологии. Мне приходится подавить желание объяснить ей, что даже лучший терапевт с Харли-стрит[17] не поможет, так что «достучаться до моего внутреннего ребенка» и «исправить все, что со мной не так» у нее не выйдет. Во-первых, Келли идиотка. Во-вторых, я считаю разговоры по душам переоцененной практикой. Как говорила моя мама: «Не ной, не поясняй». Однако она умерла слишком рано и оставила меня мстить за причиненное ей зло. И вот я здесь. В целом немного пожаловаться было бы не так уж и плохо.

Келли понимает мой намек и уходит тренироваться на ком-то другом, а я устраиваюсь на койке, чтобы начать записывать свою историю. У меня не так много времени, если я хочу рассказать ее целиком — исход моей апелляции будет известен в ближайшее время, по словам моего адвоката с вытянутым лицом. Он постоянно приходит в шикарных костюмах, сшитых на заказ, но все впечатление портится кричащими лоферами. Наверняка он считает это изюминкой, но мне его обувь шлет сигнал — у него нет вкуса. Возможно, молоденькая вторая жена купила их в надежде сделать из мужа хипстера. Зря она. Нелепое самолюбие — не та черта, которую я хотела бы видеть в адвокате, пытающемся отмазать меня от пожизненного срока. Особенно если мои весомые гонорары побудят его покупать больше безвкусных вещей.

Я родилась двадцать восемь лет назад в больнице Уиттингтона. Единственная дочь Мари Бернар, молодой француженки, которая жила в Лондоне в течение трех лет, прежде чем забеременела. После родов в одиночестве она отвезла меня в свою квартирку в Холлоуэе, где я маялась от скуки, впервые испытала приступ клаустрофобии и ощутила все незначительные радости туалета в спальне. Студия — это такое вводящее в заблуждение слово, вызывающее образы просторной комнаты для творческих личностей, любящих устраивать шикарные приемы, где красивые люди облокачиваются на балкон с сигаретой в зубах. Наша квартирка находилась на пятом этаже, а на первом располагался куриный ларек. Возможно, домовладелец устроил по три квартиры на каждом этаже ради социального эксперимента — посмотреть, сколько человек он сможет разместить в старом викторианском здании, рассчитанном на четверых. Мы с мамой жили в одной комнате с маленьким чердачным окном, которое не открывалось (то ли из-за внушительного скопления голубиного помета, то ли потому, что упомянутый домовладелец решил нас спасти и не искушать возможностью орать на прохожих; мы так и не узнали почему). Звучит по-диккенсовски, да? Это не так. Не забывайте про куриный ларек. Моя мама спала на раскладном диване, а у меня была односпальная кровать. Я все еще испытываю чувство вины, когда думаю о том, как усердно она работала, как уставала и все же всегда настаивала, что ей нравится бугристый диван. Будучи эгоистичным ребенком, я и не думала предложить ей постель. Уже взрослой я потратилась на кровать королевского размера с матрасом с эффектом памяти, но всякий раз перед сном вспоминала маму на том диване. Это портило всю экстравагантность, честно говоря.

Мари сказали, что она хорошенькая и может стать моделью, поэтому и приехала в Англию. Моя мама была поразительно красива, с оливковой кожей и пышными каштановыми волосами, которые она собирала в пучок, независимо от того, сколько раз я умоляла ее их распустить. У нее был образ непринужденной француженки — его сейчас копирует каждый фешен-блогер с переменным успехом. Без бюстгальтера, всегда. Широкие брюки и длинная золотая цепочка с миниатюрным портретом старика, личность которого затерялась во времени. До моего появления она приняла участие в нескольких небольших проектах, работая моделью для магазинов. «Кукай», настаивала она, был самым крутым бутиком своего времени, и у нее был свернутый плакат с ее фотографией, который висел в их витринах для осенней коллекции. На нем Мари сидит на корточках на земле, коричневый кардиган, накинутый на колени, прикрывает короткое платье, и кроссовки на платформе — сейчас такие снова в моде.

Моя мать не вышла ростом для подиума, поэтому карьера не могла соответствовать ее мечтам. Когда она приехала в Лондон, ей пришлось делить квартиру с двумя другими европейскими девушками, стремящимися к успеху. Но какое-то время определенно было весело. Ночная жизнь Лондона в начале девяностых была, по словам Мари, золотым веком. Вечера в «Бродяге», клубе с эксклюзивным членством, открывшемся в 1969 году, были почти такими же гламурными, как во времена, когда его посещала Лайза Миннелли[18]. Если я не могла заснуть, мама ложилась рядом на мою маленькую кровать и рассказывала о шампанском, которое подавали с бенгальскими огнями, и кожаных банкетках в ресторане, где она обедала с актерами и звездами спорта и танцевала до рассвета. «Внутри можно курить», — говорила она мне, а богатейшие женщины бесстыдно носили меха. Ее жизнь до моего появления казалась водоворотом вечеринок и кастингов. Я всегда думала, что девушке, наделенной такой врожденной красотой, не нужно особенно стараться, и Мари никогда не беспокоилась о деньгах или будущем. Кто-то всегда будет присматривать за француженкой, которая не носит лифчик и хочет повеселиться. Кто-то всегда будет рядом с девушкой, не знающей себе цену.

Кроме того, моя мать уже отдала свое сердце мужчине. Мужчине, который впоследствии станет моим отцом. Мужчине, который пообещает ей весь мир. Мужчине, которого я поклялась убить, когда вырасту.

Глава третья

Даже сейчас сама мысль об этом человеке меня напрягает. Я заставляю себя дышать полной грудью. Я мастер самоконтроля. Это не появилось само собой. В детстве я часто закатывала чудовищные истерики и каталась по полу, если меня что-то не устраивало, а моя мать смотрела на это с удивлением и извинялась перед окружающими. Эта склонность к драматизму живет во мне по сей день, но я давно научилась держать ее в узде. Если вы собираетесь осуществить план… по убийству кучи людей, нельзя позволять своим эмоциям выйти из-под контроля. Это только все усложнит. Нет ничего хуже, чем быть разоблаченным из-за потакания желаниям и отсутствия самообладания. Когда я была маленькой, мне все-таки приходилось сносить унижение от использования туалета в метре от кровати. Но, по крайней мере, это было не из-за глупой склонности к драматизму.

Через минуту мое дыхание снова в норме. Вы знаете, что Хиллари Клинтон практиковала нади шодхана, когда проиграла выборы в 2016 году Дональду Трампу? Конечно, она полагалась и на вино, но проигрыш такому невежде требовал большего. Эта техника заключается в том, что вы глубоко вдыхаете и выдыхаете через одну и ту же ноздрю. Можете смеяться, но это помогает мне быстро успокоиться даже в тюрьме, где не приходится рассчитывать на качественные лекарства или бокал мерло после тяжелого дня. По ночам, когда невозможно заснуть и мои мысли неизменно возвращаются к работе всей моей жизни, я часто думаю о миссис Клинтон рядом с этим кричащим оранжевым кретином. Какой бы ни была ее политика, она противостояла агрессору, отказавшемуся соблюдать условности и приличия. Такой человек может свести с ума без видимых усилий, в то время как вы собираете всю волю в кулак, чтобы просто придерживаться плана и сохранять хоть долю человечности. У Хиллари было одно преимущество передо мной. Ее противником был мужчина, от которого она могла уйти, потерпев поражение. Моим же был отец. Ладно, может, преимущество у меня. Клинтон не могла убить Трампа, как бы ей этого ни хотелось. Жалко, что возможности так и не было. Это расслабляет гораздо больше, чем скучное попеременное дыхание.

Мари познакомилась с отцом в 1991 году. Он бросил ее еще до моего рождения. Она позаботилась о том, чтобы я росла в любви. Когда я пошла в начальную школу, стало ясно, что эта любовь, какой бы сильной она ни была, исходила только от одного человека. У других детей были папы, говорила я Мари, когда та готовила ужин или мыла мне волосы теплой водой над маленькой раковиной. Поначалу мама пыталась сменить тему, но к моим девяти годам она поняла — моя своенравная натура только крепнет, поэтому однажды после школы усадила меня и рассказала об отце. Большую часть информации я узнала позже, так как Мари, очевидно, хотела представить мне диснеевскую версию человека, который добровольно отдал свое семя, чтобы создать меня, не задумываясь о дальнейших последствиях.

Мари встретила его в ночном клубе — где же еще. Она сказала, он был немного старше (позже я узнала, что он был старше на двадцать два года; какого же плохого мнения о себе все молодые женщины) и отправил ей шампанское через танцпол. Мари отослала удивленного официанта: ей очень нравилось танцевать, а ведерко «Вдовы Клико» этому не способствовало.

Бывала я в таких клубах, как этот, и видела мужчин, подобных моему отцу. Ночь за ночью они прячутся в темных углах, наблюдая, как девушки устраивают шоу для так называемых зрителей и ждут приглашения за столик, где кто-то купит им неприлично дорогие напитки. Если б моя мама была такой же, как остальные, то все бы закончилось на танцах и перешептывании, возможно, удалось бы выпросить ужин или даже два. Вот и все, фиаско, просто еще одна симпатичная девушка, просто еще один титулованный богач. За исключением того, что моя мама вернула шампанское. Никто никогда не делал ничего подобного с этим толстосумом. Время от времени я представляю себе этот момент. Мне нравится думать, что отец не мог спокойно смотреть, как Мари радостно танцует и с такой простотой пресекает его попытки произвести впечатление. Я прямо вижу его: переосмысливает, работает своим крошечным мозгом усерднее, чем обычно, чтобы придумать новый план, способ завладеть ее вниманием. Подчинить ее своей воле.

[17] Харли-стрит — улица в Лондоне, известная множеством обосновавшихся там специалистов различных областей медицины.

[18] Лайза Миннелли (род. 1946 г.) — американская актриса и певица. Лауреат премий «Оскар», «Грэмми», двух «Золотых глобусов» и «Тони».