Он легко пожал плечами и сказал:
– Ничто больше не безопасно, Алина. – Он произнес эти слова будто в шутку, но в его голосе ощущалась тяжесть. Я тут же вспомнила, что нам столько всего нужно обсудить.
– Расскажи мне о своих неприятностях, сейчас же! – потребовала я, но он перепрыгнул через несколько валунов, чтобы добраться до меня, и обнял.
– Так чудесно снова обнимать тебя, – прошептал Томаш мне в волосы. Я прижалась лицом к его шее и закрыла глаза, вдыхая его. Потом я подняла к нему лицо и впервые с момента его возвращения увидела его при дневном свете. Он не сводил с меня глаз, и мы обменялись довольными улыбками. Даже смертельно худой, даже с пятном грязи на щеке, даже с растрепанной бородой и нечесаными волосами, он все еще казался мне красивым. В тот момент окружающий мир представлялся абсолютно идеальным – утренние лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, запах росы, птицы вдалеке и, что лучше всего, руки Томаша вокруг моей талии. Он заправил непослушную прядь моих волос за ухо, наклонился, чтобы поцеловать меня нежно и сладко.
– Однажды я заберу тебя отсюда, – прошептал он. – Однажды мы отправимся в какое-нибудь безопасное, спокойное место. Однажды, когда ты станешь моей женой, у нас будет самый красивый дом на самой красивой улице и самые милые дети в городе, и вокруг будут говорить: «Посмотрите на Томаша и Алину, влюбленных с детства и стареющих вместе». Ты будешь одной из тех женщин, которые красиво стареют. Теперь я это вижу – даже когда ты станешь старой бабушкой, от тебя будет захватывать дух, и я не смогу оторвать от тебя ни глаз, ни рук.
– Ты всегда был таким мечтателем, – вздохнула я, но была счастлива отвлечься. Я чувствовала облегчение, видя, что Томаш всё тот же, облегчение от того, что мой возлюбленный сохранил в себе свет, пережив то, что так долго держало его вдали от меня. В те ночи у моего окна я мельком видела мужчину, носившего маску вины и печали. И как же прекрасно было вновь видеть его нежность! И он снова был рядом со мной.
– Как же ты убедила своих родителей? – поинтересовался он.
– Я сказала им, что хочу уединиться, чтобы помолиться с четками, – ответила я, доставая четки из кармана. Томаш расхохотался.
– И твои родители действительно поверили, что ты совершаешь молитвенные прогулки по лесу? – недоверчиво спросил он. Я хихикнула и кивнула, а он снова поцеловал мои волосы.
– Ты должен доверять мне, – мягко пожурила я его. – Я смогу хранить твои секреты, Томаш.
– Я в этом не сомневаюсь, – негромко сказал он. – Но я несу ответственность за твою безопасность, и это важнее всего остального. Мы и так достаточно рискуем, встречаясь прямо сейчас.
– Ты присоединился к Сопротивлению? – настойчиво интересовалась я. Польская армия в течение некоторого времени отбивалась от нацистов, больше раздражая оккупационные силы, чем давая достойный отпор. Но Труда время от времени приносила слухи о подпольной газете и о нацистских припасах, задержанных или уничтоженных организованными нападениями. Я боялась за Томаша и в то же время гордилась мыслью, что он, возможно, в этом участвует. У меня было ощущение, что наше освобождение было бы вопросом времени, если бы этим занимались такие герои, как Томаш Сласки.
– Я сопротивляюсь единственным известным мне способом, – прошептал он. – Ты мне доверяешь?
Я отстранилась и уставилась на него с удивлением.
– Как ты можешь даже спрашивать меня об этом?! А ты мне доверяешь?
– Я же доверил тебе свою жизнь, Алина.
От яркости и силы его взгляда захватывало дух, но на этот раз я не отвлеклась. Я пристально посмотрела на него и проговорила:
– Тогда ты должен рассказать мне все.
– Я обязательно это сделаю, – пообещал он. – Расскажу тебе все невыносимые подробности, как только смогу. Но сегодня… давай посидим где-нибудь здесь и притворимся, что это обычный день и мир вокруг нас не катится в ад.
Я вздохнула и позволила ему увести меня болтовней об этой славной послевоенной жизни, которую мы собирались разделить, как только боевые действия утихнут. Я дала ему хлеб, и он положил его в карман, но пообещал съесть по крайней мере половину. Мне хотелось ему верить, но почему-то я знала, что его «друзья» из Сопротивления извлекут гораздо большую выгоду из щедрости мамы, чем сам Томаш.
Мы поцеловались на прощание и, хотя еще не было девяти утра, пожелали друг другу спокойной ночи, потому что он больше не рисковал навещать меня у окна. Я побежала обратно по полю к фермерскому дому и с удивлением обнаружила маму, пропалывающую сорняки прямо на опушке леса – гораздо ближе к укрытию Томаша, чем я ожидала. Если бы мы просто говорили, она, скорее всего, услышала бы нас, поэтому я вдруг очень обрадовалась, что мы шептались. Увидев, что я приближаюсь, мама сухо спросила:
– Твоя душа успокоилась?
– Да, мама, – откликнулась я и погрузилась в работу, на этот раз с удовольствием.
Глава 14
Элис
Когда в тот же день мама появляется в палате, Бабча уже мирно отдыхает.
– Как она себя чувствует? – интересуется мама.
– Представляешь, оказывается, она кое-что понимает, по крайней мере, некоторые польские слова, – сообщаю я. – Насколько хорошо ты помнишь польский?
– Вообще не помню, к сожалению, – признается мама. – Я немного говорила, когда была ребенком, но Па учился здесь на врача, ему пришлось очень быстро овладеть английским, и Бабче тоже это было необходимо. Поэтому они запретили польский в нашем доме, когда мне было, может быть, четыре или пять лет. Мы общались только по-английски. С тех пор я не говорю по-польски.
Я показываю маме историю сообщений AAК и заметки Бабчи на айпаде. Она молчит и водит пальцем по одной строке.
– Алина, – читает она, нахмурившись. – Хмм…