– Алина Дзяк! С тех пор как началась оккупация, в этой стране еды никогда не было достаточно. Не лги мне. Ты кожа да кости.
– Пожалуйста, съешь это. Большую часть времени я ем два или даже три раза в день – это не роскошно, но я выживаю. Но ты… – Я не очень понимала, как мягко сказать о том, что он угасает, поэтому, помолчав, просто взяла его за руку и прошептала: – Томаш, я боюсь за тебя. Ты не можешь продолжать в том же духе. Я не знаю, что ты делаешь, и ты явно не хочешь мне говорить. Но ты ходишь повсюду, скрываясь, и изо всех сил стараешься не терять голову. Позволь мне, по крайней мере, приносить тебе крохи от тех крох, которые они нам выдают.
Он взял кусок хлеба и понюхал его почти подозрительно. Затем положил его в рот, и его глаза расширились.
– Я совершенно уверен, что нацисты не дают вам клубничное варенье с хлебом, – осторожно сказал он, и я пожала плечами.
– Ты не единственный человек в этом округе, занимающийся тайной деятельностью. У мамы, кажется, где-то есть таинственный скрытый склад.
– Алина, дорогая, я заключу с тобой сделку, – задумчиво сказал Томаш, беря немного картофеля из чашки. – Если ты можешь выделять мне немного еды, я буду есть половину, а остальное передам своим друзьям. Согласна?
– Но здесь ее мало даже для тебя одного! – в отчаянии прошептала я. – Пожалуйста, ты можешь просто съесть это? А завтра я постараюсь достать чуть больше и для твоих друзей.
– Что ж, если у тебя есть способ сделать это, не подвергая опасности свою хитрую маму или себя, тогда…
В этот момент дверь моей спальни распахнулась, и в дверном проеме появился отец – хмурый, с затуманенными взором.
– Алина, – произнес он категорично. – С кем, черт возьми, ты разговариваешь?
Я в ужасе обернулась к окну, но Томаша уже не было. Тогда я подняла глаза к небу, отчаянно нуждаясь в убедительной лжи, и внезапно поняла, что она у меня уже есть.
– Я молюсь, – пролепетала я.
– Молишься? – переспросил отец, даже не пытаясь скрыть свое подозрение.
– Да. Молюсь. За Томаша.
Отец нахмурился еще сильнее.
– Иди спать, – велел он. – У нас завтра много работы. Он сделал шаг назад к проему, но вспомнил что-то еще. – Оставлю дверь открытой.
Я быстро забралась в постель, сердце бешено колотилось, а взгляд был устремлен в окно. Томаш не вернулся, но утром пустая чашка была сунута обратно в окно и благополучно спрятана под моей кроватью.
Вечером следующего дня после того, как отец застал нас, Томаш снова пришел к окну. Он был мрачнее тучи, и я поняла, что он пришел попрощаться.
– Прости меня, – прошептал он. – Это было рискованно… мы знали, что это рискованно. Я…
– Нет, это ты меня прости, – перебила я его. – Я вела себя неосторожно, слишком громко говорила. Обещаю, что буду сдержаннее.
Он вздохнул и потер переносицу. От него исходила тревога, и когда я протянула руку через окно, чтобы положить ее ему на плечо, то почувствовала, как его напряжение передалось мне. Томаш потянулся ко мне и поцеловал в щеку.
– Алина, это просто неразумно, – жалобно прошептал он. – Мы не можем продолжать это делать.
Я прикусила губу.
– А как еще я смогу тебя видеть? Может, нам просто рассказать маме и папе?
– Нет! – прервал он меня отчаянным шепотом. – Нет, они не должны знать, Алина. Не должны! Достаточно того, что тебе известно: я здесь. Это небезопасно. Ты ведь понимаешь это, правда?
– Как я могу это понимать? Я даже не знаю, что ты сделал.
Он вздохнул и бросил на меня умоляющий взгляд.
– Если мы расскажем твоим родителям, я не думаю, что они позволят нам видеться.
– Конечно, позволят!
– Алина… – заговорил он очень мягко. – Пожалуйста, поверь мне, moje wszystko. Твои родители любят тебя, и они захотят тебя уберечь. А встречаться со мной слишком опасно.