– Ты ее знаешь?
– Нет, но… – Мама продолжает морщить лоб, затем задумчиво смотрит на меня. – Помнишь? Она хотела, чтобы я назвала тебя Алиной.
Я тупо смотрю на нее.
– Я этого не знала.
– Конечно, знала!
– Нет, мама, определенно – нет!
Мама внезапно становится немного задумчивой.
– Она сказала, что это фамильное имя. Я выросла с необычным именем, по крайней мере, необычным для здешних мест, и я не хотела того же для тебя. Отец предложил нам американскую вариацию, и Элис оказалось наиболее подходящим из всего, что мы выбирали.
– Почему она назвала тебя Юлитой, если Алина – это фамильное имя?
– Ну, этому есть объяснение. Я уверена, что в какой-то момент она мне говорила, что имя Юлита было со стороны Па, думаю, это значит, что имя Алина – со стороны Бабчи.
– Ты никогда мне этого не говорила, мама. – Я тихо смеюсь.
Мама хмурится.
– Вероятно, я все-таки сказала тебе, потому что ты сама придумала что-то подобное с Паскаль.
Я смотрю на нее с недоумением.
– Мам, переделывать имя «Алина» в «Элис» уже достаточно сложно. Какое, по-твоему, Паскаль имеет к этому отношение?
– Алина – Элис. Элли – Келли, – говорит мама и, помолчав, недоверчиво произносит: – Ты хочешь сказать, что это была случайность? По какой еще причине вы могли дать своей дочери имя, которое сокращается почти также, как твое?
– Мама, мы назвали Келли в честь Блеза Паскаля, точно так же, как Эдди назван в честь Томаса Эдисона. Это была мечта Уэйда – назвать своих детей в честь известных ученых, и просто так совпало, что имена мне понравились. Я даже не замечала, что наши уменьшительные имена похожи, пока ты не заговорила об этом.
– Ха, – говорит мама, и мы обе тихо смеемся.
Однако я почти сразу становлюсь серьезной и спрашиваю:
– Как ты думаешь, может, мать Бабчи звали Алиной?
– Даже не знаю. Она просто сказала, что это фамильное имя… – Мама напряженно думает, потом снова смотрит на экран. – Фамилия «Дзяк» мне совершенно не знакома. Бабча в девичестве была Вишневски.
Мама берет письмо, написанное мне Бабчой, затем просматривает более старое письмо – то, которое мы не можем прочитать. Наконец я показываю ей крошечную туфельку, и на ее лице мелькают узнавание и удивление.
– Я совсем о ней забыла… – бормочет она. – Не видела эту штуку десятки лет. – Она поднимает ее и бережно кладет на ладонь.
– Она твоя? – интересуюсь я.
Она пожимает плечами.
– Понятия не имею. Вероятно, это было самое ценное имущество Па, если не считать его регистрации в медицинской комиссии США. Он хранил это в пухлой коробке в верхней части своего шкафа, и когда я была совсем маленькой, он иногда доставал туфельку и, просто сидя в своем кресле, разглядывал ее. Я даже помню, как снова и снова спрашивала его, что это такое, потому что он всегда отвечал мне глупыми шутками… Один раз сказал, что это машина времени, в другой раз, что это портал в иной мир… что-то в этом роде. – Она слабо смеется, затем кладет туфельку обратно на стол. – Возможно, ему надоело, что я спрашиваю, потому что в конце концов он перестал вытаскивать ее, по крайней мере, когда я была рядом. Я знаю, тебе это непонятно, Элис, потому что мы с самого детства старались быть с тобой откровенными во всем. Секс, смерть, Санта-Клаус… ты знаешь, как мне нравилось говорить тебе ровно столько правды, сколько ты могла выдержать на каждом этапе своей жизни.
Временами такой подход был неудобным – как в тот раз, когда я не вовремя зашла к родителям, а на следующее утро они усадили меня и с мучительными подробностями поговорили со мной о любви, сексе, близости и о том, почему во всем этом инциденте не было ничего постыдного или смущающего. По иронии судьбы самым неловким моментом в моей жизни было не столько созерцание обнаженных тел моих родителей на месте преступления, сколько долгое препарирование ситуации на следующий день. Если оставить в стороне этот разговор, я всегда ценила их открытость. Никогда не было такого, чтобы я о чем-то спросила маму и она свернула разговор – это просто не вписывалось в ее систему воспитания.
– Ну, ты же знаешь, что у Па и Бабчи к этому был совсем другой подход, – продолжила мама. – Конечно, были моменты, о которых мы говорили, когда я была ребенком, но… о многом молчали. У моих родителей имелся целый набор воспоминаний, к которым им было невыносимо возвращаться. Все, что связано с войной, было под запретом. Мама много рассказывала о своем детстве, но Па даже этого не делал. – Мама внезапно задумывается, затем кладет туфлю на столик с подносом и смотрит на спящую Бабчу. – Может быть, это сумасшедшая теория, но иногда я задавалась вопросом, не был ли Па на самом деле евреем.
Я смотрю на нее с удивлением.
– Но он всегда ходил с нами на мессу на Рождество и Пасху.