– Да, но католическая церковь определенно была маминым пристрастием, Па ни разу не ходил без нее. И даже когда приходил, он никогда не причащался, и как только они переехали в дом престарелых, я думаю, мама стала водить его в синагогу. Я спрашивала ее об этом несколько раз, даже один раз напрямую, но она уклонилась от прямого ответа и просто сказала, что они проводят некоторое время с друзьями, которые оказались евреями. Я имею в виду, что в этом доме престарелых есть большая еврейская община, так что это имело некоторый смысл. Но… – Она пожимает плечами. – Они покинули Польшу в разгар Холокоста, и я помню, как мама рассказывала мне, что они оцепенели, когда приехали сюда и поняли, что Америка не была мультикультурным раем, как они предполагали. Видишь ли, я понятия не имею, что на самом деле случилось с ними в Польше, но что, если Па действительно был евреем? Не нужно быть историком, чтобы знать, что там был ад на земле.
Я смотрю на Бабчу, и у меня сжимается грудь, когда я на мгновение пытаюсь представить своих милых, сердобольных бабушку и дедушку, выживших в оккупированной нацистами Польше. Па был из тех людей, которых встречаешь всего несколько раз в жизни: умных и решительных, но в то же время скромных и щедрых до безобразия. Что касается Бабчи, то она крепка, как гвоздь, и всегда была такой оптимистичной, хотя иногда слишком легко верила в доброту людей.
Я даже представить не могу, какой стойкостью, должно быть, обладали мои бабушка и дедушка, чтобы пережить ту войну и при этом остаться в душе такими мягкими.
– Они просили тебя отвезти их обратно в Польшу? – тихо спрашиваю я маму.
– И да и нет, – отвечает она. – Па был непреклонен в том, что он никогда не вернется. Я думаю, именно поэтому мама даже не думала об этом, пока он не заболел. Она попросила меня об этом сразу после того, как я заняла должность в окружном суде, и я попросту не могла взять отпуск. На самом деле, то был ужасный период для всех нас. И, честно говоря, я была немного раздражена, что она так долго ждала, точно так же, как сейчас меня раздражает эта ерунда с фотографиями. Ты же наверняка помнишь, Элис, что мы с твоим отцом несколько раз ездили в Европу, когда ты была ребенком, задолго до того, как Па заболел. Почему она не попросила меня тогда? Я бы с радостью добавила в маршрут остановку в Польше, если все, чего она хотела, это несколько фотографий.
– И там нет никого, с кем мы могли бы связаться? – уточняю я. – Совсем никого?
– Она посылала письма своей сестре каждую неделю в течение многих лет. – Мама снова бросает взгляд на айпад, тянется за ним и открывает. – Ну, я думала, что это ее сестра, но… Я помню, как она говорила, что пыталась написать «Амелии». Но посмотри – она набрала Эмилия Слакса. Интересно, не ей ли она писала? Слакса… Сласки… может быть, это опечатка… Интересно, это родственница со стороны папы?
– Они потеряли связь? – спрашиваю я, и мама смотрит на меня снизу вверх.
– Нет. Эмилия, или Амелия, или как там ее зовут, так и не ответила. В конце концов, я думаю, Бабче пришлось смириться с тем, что та умерла. Я уверена, что ты знаешь польскую историю примерно так же, как и я, – даже после окончания войны страна десятилетиями была оккупирована коммунистами, и там все еще было очень тяжело. Кто знает, где оказалась ее сестра, если она выжила после войны. Ты знаешь, я была уже достаточно взрослой, когда Бабча перестала писать эти письма. За эти годы она, должно быть, отправила сотни… – Помолчав, мама тихо добавляет: – Скорее, может быть, даже тысячи.
– Бедная Бабча, – шепчу я, и мое горло сжимается. – Даже представить себе не могу, каково это – бросить все вот так и не знать, что стало с людьми, которых ты оставил.
Мы долго стоим в тишине, потом мама спрашивает:
– Так она поняла, когда ты сказала ей, что не сможешь поехать?
– Я… – Я с трудом сглатываю. – Я пока не сказала, что не могу. Еще нет. Трудно сказать через AAК. Мне нужно объяснить ей все причины, по которым это невозможно. Мне придется подумать сегодня вечером о том, как это сформулировать.
– Конечно, она поймет, что требует от тебя слишком многого.
– Не знаю, – отвечаю я. Слишком сложно объяснить маме, почему меня так тянет попытаться найти способ преодолеть трудности моей семейной жизни и пройти этот сумасшедший квест. Потому что так много моих мотиваций начинаются с того, что мама была слишком занята работой, чтобы дать мне то, что мне было нужно, а Бабча заполняла этот пробел.
– Кто знает, что у нее на уме? Она, наверное, не в себе. – Мама вздыхает. – Может быть, завтра она даже забудет, что просила об этом.
– Возможно, – слабо соглашаюсь я, но тут же бросаю взгляд на часы. – Мне нужно забрать детей. Я приведу их чуть позже, чтобы они могли повидаться с ней.
– Хорошо. – Мама вздыхает, но ее усталый взгляд немного проясняется. – На этот раз ты приведешь и Келли?
– Да, мам, – вздыхаю я в ответ. – И Келли.
Спустя час я снова у постели Бабчи, на этот раз с обоими детьми на буксире. Эдди забирается наверх, чтобы прижаться к Бабче. Он устанавливает столик-поднос на коленях и пытается заставить драгоценный дрейдл вращаться. После нескольких неудачных попыток Келли теряет терпение, выхватывает его у него из рук и запускает. Эдди восхищенно втягивает воздух, визжит и хлопает в ладоши.
Келли здоровается с Бабчой и тут же отвлекается на разговор с мамой о своей учебе. Глаза Бабчи следят за мной, пока я кружу по комнате. Я занимаю свое тело только для того, чтобы еще больше усилить неистовую энергию, генерируемую моими летящими мыслями. Я выбрасываю несколько завядших цветов, стоящих в вазе с начала недели, беспрестанно регулирую жалюзи, когда послеполуденное солнце становится слишком ярким. Я смутно осознаю, что Бабча пользуется айпадом, но для меня все еще поразительно, что он говорит за нее.
«Элис дом сейчас». Я с удивлением поворачиваюсь к Бабче. Она многозначительно смотрит на меня, затем снова поворачивается к гаджету. «Элис дом сейчас. Позже самолет Элис Польша».
– О чем она говорит? – удивляется Келли.
– Она очень больна, – грустно объясняет ей мама. – В данный момент слова Бабчи не имеют особого смысла. Тебе не нужно волноваться.
Но слова Бабчи имеют смысл для меня. И становится все более очевидным, что она не собирается оставлять меня в покое.
Глава 15
Алина
Каждый день в течение следующих нескольких недель мы с Томашем сидели в лесу, держась за руки или обнимаясь – счастливые просто потому, что вместе. В самые лучшие дни он рассказывал мне истории – обычно о том, как мы сбежали, уехали далеко от войны, оккупации, печали и голода. Однажды я сидела на бревне, прислонившись к стволу дерева, а он лежал на земле, положив голову мне на колени. Я рассеянно играла его волосами. С тех пор как он вернулся, я несколько раз подстригала ему волосы и бороду – тайком прятала ножницы под пальто, чтобы помочь ему привести себя в порядок. Я сработала удручающе плохо, но все равно получила огромное удовольствие оттого, что смогла сделать для него эту мелочь.
– Куда мы отправимся сегодня? – спросил он меня. Я ненадолго задумалась, мысленно пробегаясь по очень скудному списку стран, о которых я знала, и остановилась на его любимой фантазии.
– В Америку.
– Ах, Америка… Знаешь ли, это очень богатая страна. Мы бы наверняка жили в особняке, – начал Томаш, и широкая улыбка осветила его лицо, когда он взглянул на меня.