– Что ж, это все, что имеет значение. Извинись потом перед Эдди, и давай забудем.
– Но такое невозможно простить…
– Малышка, ты сейчас немного преувеличиваешь, – мягко перебиваю я, и она замолкает.
– О, – говорит она наконец и горестно шмыгает носом. – Хорошо.
– Посмотрите сегодня вечером с Эдди видеоролик с поездом, чтобы загладить свою вину перед ним. Все будет прощено. – Я снова привлекаю ее к себе и прижимаюсь подбородком к ее головке. – Мне жаль, что вчера в школе ты была расстроена, Келли.
– Мне жаль, что из-за этого я вела себя, как избалованный ребенок, мамочка.
Иногда я забываю, что у дочери тоже есть проблемы. Я забываю, что мир, в котором Келли видит слишком много, для нее так же загадочен, как и для Эдди, который мало что понимает. Так же, как Эдди нуждается во мне, чтобы я проложила для него путь в этом мире, Келли нуждается во мне, чтобы я помогла ей найти свой собственный путь.
– Может, нам стоит разбудить мальчиков и начать этот день? – спрашиваю я ее.
– Мы можем подождать еще пять минут? – лопочет она и теснее прижимается ко мне. – Иногда мне нравится, когда есть только ты и я.
– Мне тоже, медвежонок, – шепчу я в ответ. – Мне тоже.
Я приезжаю в больницу к 9:00 утра – сегодня точно по расписанию. Бабча дремлет, когда я вхожу в ее комнату, поэтому я тихо сажусь рядом с ее кроватью.
Айпад лежит на столике с подносом, в пределах ее досягаемости. Прямо за ним находится коллекция предметов, которые, как я подозреваю, стали самыми ценными вещами в мире моей бабушки. На самом верху лежит кожаная туфелька ручной работы, размером для новорожденного ребенка. Обувь явно очень старая и не особенно хорошо сшита – швы грубые и неровные, и она сделана из нескольких кусков старой кожи разных оттенков. Интересно, она принадлежала моей матери? И почему Бабча сохранила ее – почему она показывает мне ее именно сейчас?
Под туфелькой два письма – верхнее в довольно современном конверте с моим именем, написанным аккуратным почерком Бабчи. Конверт немного выцвел, и ясно, что он не новый, но даже без этой подсказки я бы поняла, что письмо написано почти десять лет назад, потому что на лицевой стороне адрес в Коннектикуте. Должно быть, Бабча писала его, когда я еще училась в колледже, потому что через несколько месяцев после окончания учебы мы с Уэйдом решили вернуться сюда, во Флориду.
В этот момент она открывает глаза и поднимает левую руку к моему запястью. Мы обмениваемся улыбками, затем она кивает в сторону письма, поэтому я вскрываю конверт и разворачиваю лист бумаги.
Я мысленно возвращаюсь к моменту написания этого письма – самому бурному времени в моей жизни. У Па только что диагностировали слабоумие, и произошло это всего через несколько недель после того, как мама получила назначение в окружной суд. Отец все еще работал профессором экономики в Университете Флориды, но поговаривал об уходе на пенсию и планировал путешествия. Однако без мамы, поскольку он наконец признал серьезность ее слов, когда она заявила, что надеется работать, пока ее мозг или тело не выдохнутся. Уэйд заканчивал вторую аспирантуру и трудился на своей первой постоянной работе.
А затем, в последнем семестре, пришли результаты моего финального тестирования, и показатели успеваемости оказались довольно низкими, потому что большую часть времени я проводила, размышляя о том, как сказать своей семье, что вместо того, чтобы в следующем учебном году проходить стажировку, я стану мамой.
Я отрываю взгляд от письма, возвращаюсь в здесь и сейчас, и мое зрение затуманивается. Бабча выжидающе смотрит на меня, и я ощущаю чувство скорби из-за упущенной возможности. Если бы она отправила письмо, я бы поехала с ней – беременная или нет. Тем не менее я не удивлена, что она не стала просить меня, как только узнала, что я собираюсь стать мамой. Бабча всегда уважала мою сосредоточенность на своей семье.
Теперь Бабча неловко берет левой рукой другое письмо и бросает его рядом со мной на столик с подносом. Я открываю его очень осторожно – оно явно намного старше предыдущего. Даже разворачивая грубую, старую бумагу, я боюсь, что она развалится на куски. Она похожа на экспонат музея, с которым нужно работать, надев хлопчатобумажные перчатки.
Большая часть письма выцвела, и только несколько нижних строк все еще яркие. Оно написано по-польски и такое бледное, что я не уверена, что даже знающий польский язык сумел бы понять его смысл. Я едва могу разобрать первые несколько строк, зато отчетливо вижу имя внизу. Томаш.
Я растеряно смотрю на нее, она тихо плачет и протягивает руку, чтобы очень осторожно забрать у меня старое письмо. Аккуратно складывает его, кладет на столик с подносом. Слезы беспрерывно катятся по ее щекам, она вытирает лицо тыльной стороной ладони и с некоторой решимостью тянется за айпадом. Все нужные ей значки сохранены на экране «Избранное», поэтому ей требуется лишь мгновение, чтобы начать нашу беседу.
Она выжидающе смотрит на меня, затем нажимает кнопку «Твоя очередь». Мое сердце снова замирает, когда я беру айпад. Мои руки немного дрожат, пока я выкладываю из картинок свой ответ.
Она нетерпеливо выхватывает у меня гаджет.
«Да», – печатает она, и мне начинает казаться, что между нами происходит неловкий спор, пока за следующие несколько минут она не находит на экране недавно использованные значки, и я понимаю, что ошиблась.
– Но… Я не могу отправиться в Польшу, Бабча, – возражаю я вслух, на мгновение забыв, что это бессмысленно. Она нажимает кнопку повтора на айпаде, затем смотрит на меня, и пока я, уставившись на нее, пытаюсь сообразить, как объяснить ей, насколько все это безумно, она нажимает повтор еще раз, а потом еще раз.
Затем кладет айпад, скрещивает руки на груди и упрямо смотрит на меня. Ее подбородок приподнят. Ее челюсть сжата. Бабча выглядит точно так же, как моя дочь прошлым вечером, когда я вошла в дом.
– Но… – слабо протестую я. Я не могу оставить Келли, и я не могу оставить Уэйда, и я определенно не могу оставить Эдди. Я даже представить себе не могу, как можно все это устроить. Уэйд ни за что не возьмет отпуск; Эдди никогда не приспособится к моему отсутствию; Келли тоже будет капризничать. Боже, это станет кошмаром для всех! Кроме того, я все еще не уверена, что понимаю, на какой вопрос Бабча хочет получить ответ. Кто эти люди? Что, черт возьми, означает «Бабча огонь Томаш»? Допустим, я пролетела ради нее через весь мир – что бы я вообще делала, добравшись до места?
Бабча либо читает мои мысли, либо думает о том же самом. Она возвращается на главный экран айпада и находит кнопку FaceTime, затем указывает на значок и снова смотрит на меня. Когда я непонимающе пожимаю плечами, она пролистывает меню к кнопке камеры, затем нажимает на нее и открывает фотогалерею. Папка пуста, потому что это мамин айпад, и она вовсе не из бабушек-папарацци, тем не менее я считываю послание.
Моя бабушка хочет в последний раз увидеть свою родину.
Бабча возвращает мне айпад. Я открываю AAК и бессмысленно вожу пальцем по значкам, задаваясь вопросом, как я должна использовать этот ограниченный язык, чтобы сказать: «Ни за что на свете я не смогу организовать полет в Польшу и сделать для тебя несколько фотографий, особенно в срочном порядке, и мы понятия не имеем, сколько тебе осталось, так что мне все равно пришлось бы ехать прямо сейчас».
Как мне сказать женщине, которая бесконечно любила меня и поддерживала на протяжении всей моей жизни, что я вынуждена отказать ей в ее единственной просьбе? Как мне сказать человеку, который отдал мне все, что она хочет от меня слишком многого? Ответ приходит быстро.