– Я бы согласилась на обычный дом, – вздохнула я, потому что – по крайней мере в тот день – захотелось, чтобы фантазия была немного правдоподобной. Но, задумавшись о крошечном жилище моих родителей и о том, насколько больше был дом, который когда-то делили Томаш, Алексей и Эмилия, я умолкла. «Дом» может быть таким разным, даже в Польше. Я не могла себе представить, как выглядят дома в такой богатой стране, как Америка. – Ну ладно, на большой дом.
– Что ж, нам понадобится о-оочень большой дом, – согласился он и прищурился, когда я посмотрела на него сверху вниз. – Для наших одиннадцати детей, конечно.
– Одиннадцать! – воскликнула я и рассмеялась. – Это моя фантазия, Томаш, так что я выбираю количество наших детей. У нас будет маленькая семья – всего четверо. – Помолчав, я добавила: – Хорошо, может быть, пятеро… но точно не больше шести.
– И я, разумеется, буду врачом.
– Разумеется.
– Могу я в этой фантазии быть узким специалистом?
– Специалистом? – переспросила я и удивленно посмотрела на него. – Что за узкий специалист?
– Детский врач. – Он улыбнулся.
– У детей есть свои собственные врачи? – Это казалось таким же невероятным, как и мысль о том, что мы будем жить в особняке.
– В Варшаве есть, – ответил Томаш. – Уверен, что в таких богатых странах, как Америка, тоже. Они называются педиатрами.
– Я не знала, что ты хочешь заниматься такого рода медициной. – Я смущенно улыбнулась ему, и он резко вдохнул и медленно выдохнул.
– В колледже в Варшаве я учился у всевозможных специалистов в разных больницах. Например, в еврейской больнице я познакомился с хирургом. – Выражение печали и сожаления промелькнуло на его лице. – Его зовут Саул. Он так сильно вдохновил меня – он навел меня на мысль, что, возможно, в этом более узконаправленном пути есть что-то особенное. Но хирургия не для меня. Мне нравится разговаривать с людьми… успокаивать их. Мне нравится мысль о том, что если мы когда-нибудь найдем выход из Польши и я смогу снова учиться, я бы посвятил свою жизнь детям.
– Нам не нужно уезжать из Польши, чтобы ты снова учился. – Я тихо засмеялась. Томаш снова перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнула печаль.
– Может, и нужно…
– Но ведь… когда нацисты уйдут, университеты снова откроются. Ты вернешься в Варшаву. И поверь мне, Томаш, на этот раз никто не помешает мне поехать с тобой.
– Алина, – резко сказал Томаш и сел так, чтобы оказаться лицом ко мне. Он потянулся к моим ладоням и взял их в свои. По напряженному выражению его лица я поняла, что он собирается сказать то, чего я не хотела бы слышать. Я подавила странное желание заткнуть уши, как ребенок. – Даже когда война закончится, мы не сможем остаться здесь. Пройдут годы, прежде чем университеты заработают так, как должны, и я никогда не смогу восстановить свою жизнь в Варшаве или даже в Кракове. Нам понадобится новое начало.
– Но… Я не могу уехать из Польши, – произнесла я с беспокойством, глядя ему в глаза. – Мои родители… и даже… Труда и Эмилия здесь. Нам нужно остаться здесь ради Эмилии.
Между нами внезапно возникло напряжение, и мне это ни капельки не понравилось – особенно когда Томаш попытался уклониться от ответа с помощью очередной своей глупой сказки.
– Может быть, я построю тебе пряничный домик, – внезапно заявил он слишком игривым тоном. – Тогда, если ты вдруг проголодаешься, сможешь съесть весь дом.
– Может быть, я построю тебе церковь, – ответила я, и он удивленно поднял брови, услышав мой ровный тон.
– Я думал, что утренняя молитва была просто прикрытием для нашей встречи. Только не говори мне, что ты подумываешь о том, чтобы принять обет?
Он все еще дразнил меня, но теперь я была убийственно серьезна. Я выдернула свои руки из его ладоней и встала со словами:
– Ты не сможешь лгать в церкви, Томаш. Если я построю тебе церковь, тебе придется рассказать мне правду обо всем, чего я не понимаю.
Он замолчал, потянулся за веточкой, лежащей на земле, и покрутил ее между пальцами. Выражение его лица было мрачным, взгляд отстраненным.
– Я боюсь тебе рассказать, – прерывающимся голосом признался он, посмотрел прямо на меня, и в его взгляде была такая захватывающая дух боль, что я забыла, что злюсь на него, и снова села на бревно, просто чтобы дотянуться и взять его за руку. Я видела тени в его взгляде, как будто он смотрел в ночной кошмар. Но потом он встряхнулся, посмотрел на наши руки и признался: – Я совершил ужасные ошибки. Я пытаюсь избавиться от них, чтобы остаться человеком чести. Все, чего я хочу в этом мире, – это быть мужчиной, достойным такой женщины, как ты. Я расскажу тебе в свое время, обещаю. Но сейчас? Ты знаешь, что поставлено на карту в этой войне, хотя я уверен, что твои родители все еще опекают тебя и иногда обращаются с тобой как с ребенком.
– Да, как с ребенком! – воскликнула я в отчаянии. – Они действительно обращаются со мной как с ребенком. Вот почему мне невыносимо, когда ты ведешь себя так же.
– Я этого не делаю! – оправдывался он.
– Нет, именно это ты и делаешь! – решительно возразила я.
Я услышала, как мама зовет меня с поля, в ее тоне сквозило раздражение, поэтому я высвободилась из объятий Томаша, но мне не хотелось оставлять его вот так, после на удивление напряженного разговора, который у нас только что состоялся. Я еще раз коснулась его губ своими.
– Томаш, – прошептала я. – Расскажи мне еще раз. О нас.