Улыбка сняла напряжение с его лица.
– Нам суждено быть вместе, – произнес он негромко, проводя пальцем по моей щеке. – Мы были созданы друг для друга, и все остальное в мире просто должно будет произойти само собой, потому что мы собираемся быть вместе. Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю. – Я напоследок поцеловала его, затем заставила себя встать. – Спокойной ночи, Томаш. Увидимся утром?
Он остался сидеть на земле, но грустно улыбнулся и неохотно отпустил мои пальцы.
– Каждую минуту до тех пор я буду думать о тебе.
Я повернулась, чтобы уйти от него, но потом остановилась и оглянулась через плечо.
– Томаш?
– Да, Алина?
– Пришло время, любовь моя. Пришло время рассказать мне правду о том, что произошло. – Он с трудом сглотнул, но кивнул. – Я сильная, и наша любовь сильна. Что бы ты ни собирался мне сказать, это ничего не изменит.
– Ты не можешь обещать мне этого, moje wszystko, – прошептал он.
– Могу! – Я вздернула подбородок. – И я обещаю. Завтра?
Он вдохнул и закрыл глаза, но снова открыв их, кивнул, и теперь я знала, что в следующий раз, когда я увижу его, он скажет мне правду.
Я просто надеялась, что действительно готова это услышать.
На следующий день, впервые с момента нашего воссоединения, я обнаружила Томаша сидящим на поляне, на открытом месте. Увидев меня, он отвернулся, сожаление и вина были написаны на его лице.
Я молча подошла, чтобы сесть рядом с ним, он не пошевелился и не прикоснулся ко мне.
– По воскресеньям я наблюдаю, как Эмилия приходит к вам со своей новой семьей, – рассеянно пробормотал он. Мы посидели немного, прислушиваясь к тихим звукам леса. – Обычно я забираюсь на дерево, чтобы просто увидеть ее. Она всегда держит Труду за руку.
– Да…
– Матеуш следует за ними по пятам. Он всегда начеку, охраняет их. Мне кажется, он стал хорошим отцом для моей сестренки.
– Да, хорошим.
– А еще я наблюдал за тобой, когда ты сидела с ней на ступеньках после обеда, – сказал он, мягко улыбаясь. – Я вижу, что моя сестра все так же много говорит.
– О, да.
– Что за листы бумаги она всегда носит с собой, когда навещает вас?
– Рисунки, – пробормотала я. – Она рисует для меня и для мамы. По большей части цветы. – Я не сказала ему, насколько мрачными стали эти рисунки. Ему явно было о чем беспокоиться и без этого. – Они прекрасны – она настоящий художник.
– Умница! Ей грустно, и она напугана, но она любима, – добавил он, затем посмотрел прямо на меня. – Большинство еврейских детей в Тшебине умерли, Алина.
Я нахмурилась, оттого что тема сменилась так резко.
– Да… Я знаю…
– Большинство из них умерли от голода, или были отправлены в лагерь, или надорвались, не выдержав тяжелой работы, или казнены.
Я прищурилась, глядя на него, немного сбитая с толку.
– Мне известно об этом, Томаш. Это ужасно и печально, и я это знаю.
– Возможно. А знаешь ли ты, в чем разница между Эмилией и теми еврейскими детьми?