«А если полог сорвёт, я смогу укрыть людей морт? Или хотя бы себя?»
В горле очень скоро запершило, и Фог скрутило приступом мучительного сухого кашля. Она слепо зашарила руками по седельным сумкам, чтобы найти флягу с водой, когда плеча вдруг коснулись прохладные пальцы, и в щёку ткнулась пробка меха.
— Выпей! Тут подкислённая вода, хорошо будет, удушье пройдёт, — прокричал Иаллам ей в лицо. И, словно угадав мысли Фог, продолжил: — Да не бойся, не отравлю, ты мне нужна! Без киморта никак!
Дождавшись перерыва между приступами, она открутила пробку и прильнула к горлышку. Вода имела фруктовый вкус и на прикосновения морт откликалась вяло. Никаких опасных зелий, известных ей, Фог не нашла и сделала глоток, второй…
А Иаллам, гибко втиснувшись между ней и тхаргом, крепко обхватил её рукой за талию, прижал губы к самому уху и чётко произнёс:
— Югиль-Далар отправил вас всех на смерть. В Дабуре эпидемия. Впускают-то каждого, надеются на лекарство извне или на чудесное спасение, но не выпускают никого. Половина этого каравана — авантюристы, которые хотят нажиться на богатствах дабурских мертвецов. Другая половина — дураки, которые что-то слышали, да не поверили и сами хотят посмотреть. Я должен проникнуть в город, разузнать о болезни всё и отправить информацию конклаву южных городов. И уже конклав решит, жить Дабуру или сгореть в огне, от греха подальше… Ты поможешь мне потом выбраться из города здоровым, киморт? Я заплачу, чем хочешь — информацией, деньгами! Ты поможешь?
Фог молчала. Вода казалась ей невозможно кислой.
В мыслях было одно:
«Эпидемия. Всё-таки именно эпидемия».
— Не могу обещать, — сказала Фог наконец. Иаллам точно в камень превратился. — Я должна знать больше. Некоторые болезни трудно одолеть даже с помощью морт… Но я постараюсь.
Иаллам затрясся от беззвучного смеха, щекоча дыханием шею.
— «Постарается» она… Учитель объяснял тебе, что лекарь не должен говорить «постараюсь» — только «сделаю» и «справлюсь»?
— А я не лекарь, — откликнулась Фогарта, чувствуя, что сознание начинает уплывать — от жары, от нехватки воздуха, от жажды — и от страха перед неизвестной опасностью в Дабуре. — И я правда не могу обещать. Расскажи мне больше об эпидемии. Когда она началась? Как протекает болезнь? И…
— Позже, всё позже, — едва слышно пообещал Иаллам и отстранился. — Сейчас не то место и не то время. Югиль-Далар ведь закон нарушает тем, что караван в заражённый город ведёт. Если в конклаве об этом прознают, то его живьём в масле сварят. И я не шучу, киморт. Узнает он, что мы сговорились — и натравит свою охрану, ему-то всё одно — терять нечего. А нам без каравана по пустыне идти ох, как нелегко будет… Всё позже. Когда покажутся стены Дабура, я расскажу тебе то, что знаю.
После этого Иаллам ушёл — точнее, отполз в тот край загона, где были его телохранитель и тхарг.
А садхам не утихал до самого рассвета. К концу бури убежище стало похоже на бархан — столько песка нанесло вокруг. От духоты звенело в голове не только у северянки-Фог, но и у южан, кажется, давно привыкших тяготам жизни в пустыне. Но, к счастью, в ту ночь не погиб никто, кроме двух тхаргов, которых не успели загнать в убежище перед тем, как садхам обрушился на караван.
Югиль-Далар арх Югиль оценил запасы воды и пищи, поглядел на измученных бессонной ночью путешественников — и решил отложить переход до следующего утра. Довольны этим были все, кроме, разве что, почтенного арх Салама:
— Дурной караванщик, — жаловался он Фогарте за трапезой, вяло выскребая кашу из деревянной миски. — Прежде я ходил с другим, но он пропал куда-то. Галиль-Шири арх Акдам звали этого достойнейшего человека. Честный был, брал за переход недорого, речи вёл медовые, точно птица ачир… Слыхали ли вы птицу ачир, о ясноокая госпожа? Нет? А я слыхал однажды, на базаре в Кашиме — вот воистину, чего там только не увидишь, чего не услышишь… А о чём я говорил? Ах, да, Галиль-Шири арх Акдам, да будут года его неисчислимы, а богатства — необъятны. Упомянутый Галиль-Шири водил караваны только ночью, по холодной поре…
— Вот и сгинул он небось, твой Галиль-Шири, недостойный даже припасть к стопе моего господина, — пробасил вдруг один из охранников каравана, которого Фог считала прежде отчего-то глухонемым — ведь он всегда молчал, а на приветствия даже и кивком не откликался. — Ночью ни садхама издалека не увидишь, ни пустынных тварей, ни злых чудес.
— Ночью зло прячется во мраке, а днём — в сиянии песков, — сердито откликнулся арх Салам, не прибавив даже «почтенный» или «уважаемый». — Но по ночам хотя бы не так жарко. Да и плату твой хозяин берёт непомерную.
Охранник загоготал:
— А ты в следующий раз тогда один иди! В следующий раз, да! — и, шлёпнув черпаком в свою миску изрядную порцию каши, неторопливо направился к повозке, где отдыхали прочие слуги.
Габри-Алир арх Салам горестно заломил тонкие бровки и начал причитать — правда, уже вполголоса, осторожно поглядывая то на жён с детьми, то на охранников — какой, мол, грубый человек Югиль-Далар и слуги у него грубые. Фог благоразумно помалкивала, делая вид, что увлечена трапезой, и размышляла между делом.
«Значит, и охранники, скорее всего, знают, что в Дабуре эпидемия, и те, кто войдут в город, из него не выйдут. Потому и ведут себя так вызывающе. А купец правды не знает — всей правды так уж точно. Предупредить его? Нет, нельзя… Если Югиль-Далар запаникует, то может приказать перебить всех. Я никогда не сражалась с людьми, смогу ли я выстоять против опытных воинов? А защитить невиновных?»
Наблюдая за тем, как одна из жён арх-Салама покачивает на руках уснувшего ребёнка, Фогарта решила рассказать обо всём купцу, но уже после того, как караван достигнет оазиса.
«Сотворю там убежище из песка, — решила она. — Дом или землянку, что получится. И скажу, чтобы они не входили в город, пока опасность не минует».
О том, что победить эпидемию, может, и не получится, Фог старалась не думать.
К концу путешествия ей уже стало казаться, что надо было сговориться с Иалламом раньше — скрутить караванщика и его сообщников, запугать и потом, вразумлённого, отправить обратно вместе с невезучим купцом и прочими путешественниками, невиновными и несведущими. Однако здравый смысл подсказывал, что, скорее, Югиль довёл бы опасных свидетелей до первого бархана, а там и схоронил бы — запугивай его, не запугивай… Это если бы Иаллам поддержал бы её идею и помог бы справиться с караванщиком.
«А ведь может и не поддержать. Ему нельзя раскрывать себя».
Так прошло целое десятидневье.