— Это девяносто тысяч долларов за вас троих. Как ты собираешься вернуть мне девяносто штук, когда у тебя ни доллара в кармане, на дворе кризис и пандемия, а у тебя даже нет образования?
— Слишком много слов вместо простого «нет», мама.
Бруклин выбирает этот момент, чтобы, пританцовывая, вернуться в кухню. Она ухитрилась запачкать платье, поедая конфеты, и теперь вся в красно-фиолетовых пятнах.
— Ба, я так люблю твои желейные конфеты! — кричит она. — А мама должна сидеть в комнате и не выходить, ты знаешь?
Мама и Элла переглядываются. Лицо мамы резко бледнеет под слоем тонального крема.
— Неужели? — Бабушка склоняется над Бруклин, улыбаясь самой яркой и доброй улыбкой, какая у нее только есть в арсенале. — Расскажи-ка мне побольше.
— Нечего рассказывать, — отрезает мама, хватая Бруклин и крепко прижимая ее к себе. — Подцепила грипп, и он перерос в бронхит. Ты же знаешь, у меня всегда так.
Но Бруклин обожает быть в центре внимания и столько недель провела взаперти в компании Эллы, что ее не заткнуть. Она вырывается из маминых рук и поворачивается к бабушке, которая уже выпрямилась и снова скрестила руки на груди.
— Вовсе и не бронхит! Ты разозлилась, потому что Олаф убежал, а потом мы должны были прислонять диван к твоей двери!
Бабушка качает головой и смотрит на маму, будто крайне разочарованная учительница.
— Челси! Ты заражена, но не сдалась полиции? Да ведь это противозаконно! Слава богу, что хотя бы судья не дома!
Элла придвигается к матери. До этой минуты она опасалась, что мама сойдет с ума и попытается ее прикончить, но теперь куда страшнее, что будет делать с этой информацией бабушка.
— Я просто хочу обезопасить детей, — отвечает мама. Она зарылась лицом в шею Бруклин, будто бы утратив всякую надежду. — Дэвида вот-вот выпустят, и тогда… нам нельзя там оставаться. Он напал на нас, вооружившись бейсбольной битой.
После этих слов хорошая бабушка — добрая, такая, какая обыкновенно бывает у людей, — пригласила бы их пожить в своем огромном особняке за стальными воротами, заплатила бы за их прививки и постаралась бы все исправить.
Но их бабушка совсем из другого теста. Она опять широко ухмыляется и гладит Бруклин по спине.
— Хочешь остаться здесь с бабушкой, детка? — нежно воркует она.
— Это будет так здорово! — вопит Бруклин. — Я могу плавать в бассейне? И есть конфеты сколько захочу?
Мама отступает, чтобы бабушка не могла дотянуться до Бруклин.
— И как долго мы сможем оставаться здесь?
Она звучит испуганно, как дикий зверь. Бруклин извивается у нее в руках, и маме приходится опустить ее на пол, тогда малышка подбегает к бабушке и обнимает ее за ноги. Бабушка обвивает ее руками в ответ, будто бы в защитном жесте.
— Ну, тебе ведь нужна работа, правда, дорогая? Я позабочусь о девочках, пока ты не встанешь на ноги. Можешь жить в домике у бассейна, ведь Роза и Мигель уехали. — Глаза матери горят ликованием. — Возьмешь на себя их обязанности. Уборка, готовка, работа во дворе — ты ведь и так занималась этим, пока жила с Дэвидом, да?
Маму уже трясет от злости, она сжимает кулаки.
— Я не буду тебе… твоей… не стану тебе прислуживать!
— Так ты слишком гордая, чтобы работать, а? — Бабушка гладит Бруклин по голове, и ее нежные прикосновения совсем не сочетаются с ядовитым тоном. — В твоем возрасте я вкалывала до изнеможения в две смены, готовила мерзкую запеканку в закусочной, чтобы прокормить тебя, — но ты выше этого? Ты не любишь своих девочек настолько, чтобы унизиться до черной работы?
— Да я люблю их больше, чем ты когда-либо любила меня! — мама шипит, и цепляется за остатки хладнокровия только ради Бруклин, и проигрывает эту битву. — Я не доставлю тебе удовольствия снова обрести контроль над моей жизнью! Ты постоянно все критикуешь, издеваешься, заставляешь меня терять веру в себя! Я ушла от мужа, который был со мной жесток, не для того, чтобы оказаться под каблуком у жестокой самовлюбленной мамаши!
Слова повисают в воздухе, и их уже не вернуть.
— Что ж, если ты так… — начинает бабушка с мрачной решимостью. Она делает паузу и бросает взгляд на Эллу, продолжая поглаживать Бруклин по волосам. Элла еще сильнее придвигается к матери и жалеет, что уже слишком взрослая, чтобы прятаться за ее спиной. Что бы бабушка ни задумала, вряд ли им это понравится. — Если ты так смотришь на все это, то вот тебе другое предложение. Я достану вакцину для девочек, но они останутся со мной. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы исправить плоды твоего дурного воспитания. — Она хмуро косится на свои бежевые шорты, на которых теперь тоже мармеладные подтеки. — И привить им правила гигиены, разумеется. На следующей неделе мы уедем в Исландию, так что они будут в полной безопасности.
— А как же я? — спрашивает мама. Ее голос звучит потерянно и обиженно, как у маленькой, и от этого болезненно жмет в груди. Элла испытывает желание прижать ее к себе, будто это она — взрослая, которая должна защитить своего ребенка.
— А что ты? Ты заражена. — Бабушка выразительно приподнимает брови. — Ты представляешь угрозу. Раз собиралась вернуть мне долг, так иди и заработай себе на вакцину. Я предлагала тебе работу, но ты предпочла отказаться, так что вперед — поищи, что получше. Так работает экономика, дорогая.
Мама прикрывает глаза и пытается взять себя в руки. Элле невыносимо смотреть, как бабушка злорадствует, растаптывая маму.