Бабушка стоит всего в метре от них, но кажется, будто она где-то в параллельной вселенной.
— Челси, было бы здорово, если бы ты поехала к вам домой, собрала вещи девочек и закинула их по пути, когда будешь уезжать из города.
Мама поднимает голову. Ее лицо красное и все залито слезами.
— Из города?..
— Здесь деньги не заработаешь, — поясняет бабушка. — Флорида в разрухе. Местный рынок труда — чистый кошмар. Думаю, тебе надо ехать на север и искать удачи там. Ресторанный и гостиничный бизнес весьма неплохо процветают в более холодном климате, где нет комаров.
Мама задыхается от слез, и у Эллы мелькает мысль, не стоит ли опасаться нового приступа Ярости.
— Как ты можешь быть такой холодной, такой черствой?.. У тебя вообще есть сердце?!
Бабушка шагает вперед. Она так близко, что почти может коснуться дочери, и даже протягивает руку, но тут же отдергивает ее, будто вокруг мамы какое-то силовое поле.
— Сердце у меня есть, но, в отличие от тебя, еще и мозги в придачу. И я отлично понимаю, что важнее всего сделать так, чтобы дети были в безопасности, в том числе и от тебя.
Мама вздергивает подбородок.
— Позволь мне хотя бы попрощаться с Бруклин. — На что бабушка закатывает глаза.
— Если тебе угодно.
Мама идет в ванную, и Элла шагает за ней следом. Бруклин внутри, но дверь оставила приоткрытой, напевает песенку (специальную, «для мытья рук») и плещется. Ей нравится причудливое бабушкино мыло в форме цветка.
— Иди-ка сюда, детка, — коротко говорит мама, и в ее словах звучит мрачная решимость. Бруклин вытирает ладошки о полотенце цвета лаванды и бросается маме в объятия. Такой уж у нее характер: малышка живет, танцуя, и просыпается по утрам ради обнимашек и тепла. Элла, в отличие от сестры, всегда была застенчивой и замкнутой, а еще постоянно задавала вопросы так, что это раздражало взрослых.
— Мамочка, почему ты плачешь? — спрашивает Бруклин.
— Милая, ты какое-то время поживешь с бабушкой. Вы обе, и ты, и Элла. Элла будет о тебе заботиться, так что слушайся ее, хорошо?
— Мне больше нравится быть у бабушки без Эллы, — надувается Бруклин.
— Да, потому что тогда никто не остановит тебя и ты объешься сладостями. Но, детка, пообещай мне вести себя хорошо, ладно? Я скоро вернусь за тобой.
Бруклин склоняет голову, отчего ее хвостик смешно покачивается.
— Мы тут на выходные?
— Да, на выходные, — соглашается мама и опускается на колени, чтобы обнять ее. Элла вопросительно приподнимает бровь. Ей совсем не хочется потом объясняться за эту ложь, но мама, кажется, уже совсем без сил. Даже лишняя травинка на плечах переломит ее пополам.
— Я съезжу домой и привезу тебе пижаму, ага?
— Розовую с единорогами! И мою подушку! И зеленое одеяльце, и….
Мама закрывает глаза и утыкается лицом в шею Бруклин, улыбаясь сквозь слезы.
— Я знаю, детка. Я привезу все, что нужно.
Когда Бруклин принимается недовольно дергаться, пытаясь высвободиться, мама встает и вытирает ей личико. Потом она притягивает Эллу к себе, и та цепляется за маму, как утопающий за спасательный круг, вдыхает запахи ее шампуня и духов.
— Напиши мне, что тебе привезти, — тихо говорит мама, и почему-то от этого еще больнее, ведь она должна знать.
— Я люблю тебя, мамзи!
— Я тоже тебя люблю. Прости, что я…
— Нет, не надо… я не могу это слушать.